Долг выполнен. Я ухожу - Анастасия Вежина Страница 9

Марина встаёт, лицо белое как мел.

— Значит, двадцать пять лет — это просто долг был?

— Не просто долг. Было и счастье, и любовь. Но это кончилось, Марин. И мы оба это знаем.

— А она? — Марина говорит тише, но от этого боль слышнее. — Та женщина? Она тебе заменила семью за одну ночь?

Думаю о том, как Ольга обнимала меня на прощание. О том, как Алёшка слушал моё сердце. О том, как я чувствовал себя живым в их доме. И понимаю — не она заменила семью. Она просто показала мне, что я ещё способен чувствовать.

— Она ни при чём. Дело во мне. Я устал быть мёртвым.

Марина выдерживает паузу и кивает.

— Понятно. Тогда собирай вещи и уходи. Сегодня же.

Катя рыдает. Я подхожу, обнимаю её.

— Прости, солнышко. Я не хотел причинить тебе боль.

— Тогда останься! — умоляет она. — Пап, мы всё исправим!

— Нет, доченька. Некоторые вещи исправить нельзя. Но я всегда буду твоим папой, понимаешь? Всегда буду любить тебя.

Иду в спальню собирать вещи. За спиной слышу плач дочери и тихий голос Марины, которая её утешает.

Что, если это ошибка? Что, если я разрушаю единственное, что у меня есть, ради иллюзии? Но когда я думаю о доме Ольги, о смехе её детей, о том, как просто и естественно мне там было, понимаю — не иллюзия это. Это жизнь. Настоящая жизнь, которую я почти забыл.

Собираю в сумку самое необходимое. Завтра приеду за остальным. А сейчас поеду туда, где меня ждут не по долгу, а по любви. Где я не кормилец и защитник, а просто дядя Лёша, который умеет чинить краны и слушать детские сердца.

Глава 6

Иду в спальню. Ноги ватные, руки дрожат — от принятого решения или от страха, не знаю. Открываю шкаф, достаю спортивную сумку. Двадцать пять лет жизни нужно уместить в одну сумку.

Рубашки. Две-три штуки, самые обычные. Джинсы. Свитер, который Катя подарила на день рождения — серый, с оленями. Нижнее бельё. Носки. Какие-то мелочи — бритва, зубная щётка, лекарства.

На полке стоят фотографии — наша свадьба, рождение Кати, её первый класс, выпускной из садика. Беру фотографию, где Катька лет пяти — в белом платьице, с букетом одуванчиков, смеётся на всю камеру. Мой ангел.

— Забирай всё, — голос Марины из дверного проёма. Не заходит, стоит на пороге, как часовой. — Не хочу видеть твои вещи.

Не поворачиваюсь к ней. Не могу. Если посмотрю в её глаза, сломаюсь, останусь. А нельзя. Решение принято.

— И это тоже забирай, — она показывает на фотографию в моих руках. — Мне больно на неё смотреть. Была такая же доверчивая, как я когда-то.

Кладу фотографию в сумку. Рядом лежит наше свадебное фото — мы молодые, счастливые, влюблённые. Мне двадцать три, ей двадцать один. Мы верили, что любовь на всю жизнь. Что семья — это навсегда.

Что случилось с теми людьми на фотографии? Когда они умерли?

— Двадцать пять лет, Лёша, — тихо говорит Марина. — Четверть века. И всё это время я думала, что ты меня любишь.

— Я любил.

— Прошедшее время. — В её голосе нет злости, только усталость. — Значит, я всё эти годы жила с призраком.

Беру со стола свои документы — паспорт, водительские права, медицинский диплом. Кладу в сумку. Что ещё? Кажется, всё самое необходимое.

— Этого достаточно на первое время.

— А остальное?

— Приеду завтра или послезавтра за остальным. Когда ты будешь готова говорить спокойно.

— Я готова говорить спокойно прямо сейчас. — Она делает шаг в комнату. — Объясни мне, как нормальному человеку. За что? Что я сделала не так?

Поворачиваюсь к ней. Лицо бледное, глаза красные, но спина прямая. Моя жена. Мать моего ребёнка. Женщина, которая двадцать пять лет была рядом.

— Ничего не сделала не так, Марин. Ты хорошая жена, хорошая мать. Дело во мне.

— В тебе? Что изменилось в тебе за одну ночь?

За одну ночь… Да, может быть, именно за одну ночь. Когда я почувствовал, что значит быть живым. Когда меня обнял ребёнок просто так, без причины. Когда женщина сказала «спасибо» и имела в виду именно спасибо, а не «наконец-то ты исполнил свой долг».

— Я понял, что умираю в этом доме. Что мы оба умираем.

— Я не умираю! Я живу, работаю, радуюсь успехам дочери…

— И больше ничего тебя не радует. Я не радую тебя, Марин. Признай.

Она молчит. И это красноречивее любых слов.

— Я правильно делаю. Ты найдёшь кого-то, кто будет тебя любить по-настоящему. А не из долга.

— Кого-то… — Она усмехается горько. — В сорок шесть лет, с взрослой дочерью, после развода с изменником. Очень завидная партия.

— Ты красивая, умная, хорошая…

— Замолчи. — Она отворачивается. — Просто собирайся и уходи. Только не говори мне, какая я хорошая. Если бы я была хорошей, ты бы не ушёл к первой встречной.

Застёгиваю сумку. Готово. Вся моя жизнь в одной спортивной сумке. Двадцать пять лет брака, отцовства, семейного счастья — и вот результат. Пустая полка в шкафу.

— Марин, я…

— Уходи, Лёша. Пока я не передумала и не попросила тебя остаться.

Иду по коридору к выходу. Сумка тяжёлая, хотя там почти ничего нет. Тяжесть не от вещей — от того, что делаю.

— Пап!

Катя выскакивает из своей комнаты. Лицо опухшее от слёз, волосы растрёпаны. Вечернее платье сменила на домашнюю пижаму — розовую, в горошек, детскую. Моя маленькая девочка.

— Папа, зачем? — Она кидается ко мне, хватает за руку. — Мы же семья! Я не понимаю, что происходит!

— Солнышко, — обнимаю её одной рукой, сумку не выпуская. — Ты уже взрослая. Через несколько месяцев в институт поедешь, новая жизнь начнётся.

— Какая новая жизнь? Я хочу нашу старую жизнь! Хочу, чтобы мы были вместе!

Запах её шампуня — детского, с ромашкой. Дрожащие руки на моих плечах. Она всё ещё верит, что можно всё исправить, что папа одумается и останется. Как мне объяснить ей, что любовь может закончиться? Что взрослые люди могут разлюбить друг друга?

— Катенька, послушай меня. Я не перестану быть твоим папой. Буду звонить, приезжать, помогать. Просто… жить с мамой больше не могу.

— Почему? — Она отстраняется, смотрит в глаза. — Что случилось? Ещё вчера всё было нормально!

— Не было нормально, солнышко. Давно не было. Просто мы все привыкли притворяться.

— Но мы же любим друг друга!

— Мы любим. Ты и я — навсегда. Мама и я — уже нет.

— А та женщина? Из магазина?

Откуда она знает?