Грязный Цербер - Виктория Сталь Страница 9

Маленькая сучка.

Он повторил это про себя и осёкся. Сучка ли? Или всё-таки смелая девчонка, которая полезла в окно, зная, что может разбиться? Которая не побоялась ударить его, укусить, расцарапать? Которая не сломалась, даже когда поняла, что проиграла?

Он запретил себе думать об этом. Запретил. Имплант предупреждающе пискнул. Сердце пропустило удар.

Нет. Не смей. Она подопечная. Ты цербер. Между вами контракт, намордник и её ненависть.

Но где-то глубоко внутри, куда не дотягивались импланты и правила, он знал: лёд треснул. Пока не сломался. Пока только треснул. Но трещина уже пошла.

И он ничего не мог с этим поделать.

Глава 3. Унижение

Две недели, достаточный срок, чтобы возненавидеть тишину.

Эля выучила каждый звук этого дома: скрип половиц в коридоре (третий от двери самый громкий), кашель охранника с первого этажа (хронический бронхит курильщика), шаги Марты (шаркающие, осторожные, всегда с паузой у двери, проверяет, не спит ли госпожа). И его дыхание. Хриплое, размеренное, вечное. Оно стало частью интерьера, как обои в василёк или треснувшее зеркало на туалетном столике. Иногда Эля ловила себя на том, что прислушивается к нему, и тут же одёргивала себя: какая разница, жив он или сдох? Пёс есть пёс.

Но тишина была хуже.

Когда он молчал (а он молчал почти всегда), когда Марта уходила, когда телевизор внизу выключали на ночь, тогда наступала она. Густая, вязкая, как болотная жижа. Она заливалась в уши, в мысли, в сны. В ней тонули воспоминания об отце, о доме, о жизни до. В ней рождались новые страхи, иррациональные, липкие, от которых нельзя было отмахнуться.

Сегодня тишина была особенно невыносимой.

С самого утра всё пошло наперекосяк. Завтрак принесли позже обычного, Марта объяснила, что на кухне прорвало трубу, и Эля, сама не зная почему, разозлилась. Не на трубу. Не на Марту. На него. За то, что он стоял за дверью и всё это слышал. За то, что он вообще существовал.

Потом, в утренние пятнадцать минут, когда он ушёл, Эля попыталась открыть окно. Бесполезно. Гвозди сидели намертво. Она дёргала раму до боли в пальцах, пока не поняла: после прошлого раза он наверняка проверил каждый миллиметр, укрепил, забил, залил герметиком. Он не оставил ей ни шанса.

Сукин сын.

К полудню Эля дошла до точки кипения. Она мерила комнату шагами, от ширмы до окна, от окна до кровати, от кровати до ширмы. Десять шагов в одну сторону, десять в другую. Сто кругов. Двести. Она считала шаги, чтобы не думать. Но мысли всё равно лезли, злые, колючие, как проволока из сломанной шкатулки.

Он. Он. Он.

Везде. Всегда. За дверью. За ширмой. В её голове.

Эля остановилась посреди комнаты. Посмотрела на ширму. На павлиньи перья, прошитые золотом. На свои надписи, старые и новые. «ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ». «СПАСИТЕЛЬ. ТЮРЕМЩИК. ПЁС. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ». И внизу, мелкими буквами, которые она вывела после того побега: «Но ты был прав. Козырёк гнилой. Я бы разбилась».

Она смотрела на эту последнюю строчку с отвращением. Зачем она это написала? Признала его правоту? Дала ему очко в их безмолвной войне? Глупо. Она схватила карандаш и яростно зачеркнула эти слова, так, что грифель прорвал шёлк.

Всё. Нет больше никаких «ты был прав». Нет никаких уступок. Только ненависть. Чистая, незамутнённая, честная.

Эля повернулась к двери.

— Эй.

Мгновение тишины. Затем:

— Да.

— Зайди.

Дверь открылась. Он вошёл, как всегда, без стука, без колебаний, ровно на ту ширину, чтобы плечи прошли в проём. Остановился за ширмой. Силуэт, высокий, неподвижный, безликий за шёлком.

— Дальше. Сюда.

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. И вышел из-за ширмы, на её половину. Впервые с того дня, как она установила эту границу.

Эля сидела на кровати, выпрямив спину. Она ждала, что имплант в нём пискнет, предупредит об опасной близости. Но нет. Расстояние было достаточным. Пока достаточным.

Он стоял перед ней, огромный, чёрный, стальной. Намордник поблёскивал в дневном свете. Глаза, серые, как февральский лёд, смотрели прямо, без страха, без интереса.

— На колени, — сказала Эля.

Пауза. Короткая, едва уловимая. Он будто переспрашивал её мысленно: «Ты уверена?». Но уже в следующую секунду опустился. Медленно, без звука, одним плавным движением. Левое колено на пол. Правое на пол. Руки на бёдра. Спина прямая. Пёс в стойке.

Эля смотрела на него сверху вниз. Она ждала хоть чего-то. Вспышки гнева. Унижения в глазах. Мольбы. Молчаливого протеста.

Ничего.

Пустота. Такая же, как всегда. Он стоял на коленях перед ней, но смотрел сквозь неё, как смотрел всегда. И от этого триумф превратился в пыль. Она приказала, он выполнил. Не потому что сломался. Не потому что признал её власть. А потому что ему было плевать. Колени, пол, её приказы, всё это ничего не значило. Он просто выполнял функцию.

— Ты знаешь, почему ты на коленях? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал холодно.

— Нет. Но ты скажешь.

— Потому что ты пёс. Собаки стоят на коленях. Собаки не имеют права смотреть в глаза хозяину. Собаки выполняют команды. Ты собака. Понял?

— Да.

— Громче.

— Да, — он повторил с той же интонацией. Ни громче, ни тише. Ровно.

Эля прищурилась.

— Ты будешь стоять на коленях, пока я пью чай. Если устанешь, мне плевать. Если заболят колени, мне плевать. Ты будешь стоять и ждать, пока я не закончу. Понял?

— Я понял.

Она дёрнула шнурок звонка. Марта явилась через минуту.

— Чаю, — бросила Эля, не глядя на прислугу. Она смотрела только на него. На его колени. На его пустые глаза. — Чёрного. Без сахара. Большую чашку. И заварку отдельно. Я буду пить долго.

Марта замерла в дверях, увидев картину: цербер на коленях, подопечная на кровати, три метра воздуха и целая пропасть чего-то невысказанного. Лицо Марты осталось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие дверную ручку, побелели.

— Сию минуту, госпожа.

Она исчезла.

В комнате снова стало тихо. Только его дыхание, хриплое, спокойное. Только её сердце, слишком громкое, слишком быстрое. От злости? От возбуждения? Она не разбиралась. Да и плевать.

— Тебе больно? — спросила Эля, не удержавшись.

— Нет.

— А если я прикажу стоять так час? Два?

— Будет больно. Я вытерплю.

— А если я прикажу стоять так всю ночь?

— Я вытерплю.

— Почему? — она подалась вперёд. — Почему ты всё терпишь? Что тебе нужно? Что они тебе пообещали?

Он посмотрел на неё, и впервые за всё время в его глазах мелькнуло