Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко Страница 9

Я смотрю на него. Сначала не верю. Потом почему-то именно это становится последней каплей. Не слова про женщину, не забалансовый счет, не губы, не седина. А сто двадцать рублей за чай, который я почти не пила.

Я достаю из кошелька двести рублей, кладу на стол.

— Оставьте сдачу на развитие эмпатии.

И выхожу. На улице холодный воздух бьет в лицо. Глаза щиплет. Я иду быстро, почти бегу, не разбирая дороги. Внутри все смешалось: злость на него, стыд за себя, унижение, странная благодарность, желание вернуться и сказать еще что-то острое, желание никогда больше не видеть людей.

Он жестокий. Мелочный. Самодовольный. Травмированный и гордый своей травмой, как орденом.

И он частично прав.

От этого хуже всего…

Вечером я снова на крыше.

Та самая бутылка вина все еще стоит дома. Я беру ее с собой. Сегодня наливаю немного в пластиковый стакан. Сигареты покупаю по дороге — ту же пачку «Бонд». Продавец опять не смотрит.

Сажусь не совсем на край, но близко. Ветер треплет пучок, забирается под ворот кардигана. Город шумит внизу. Где-то недалеко гудит завод — вечерним тяжелым басом.

Затягиваюсь. Кашель приходит сразу. Я не останавливаюсь.

Слезы выходят сами. Не красиво. Не одной дорожкой, как в кино. Рыдания поднимаются из живота, сгибают меня пополам. Сигарета дрожит в пальцах, пепел падает на бетон.

— Женщина как забалансовый счет, — говорю вслух и сама слышу, как жалко это звучит.

Пью вино. Оно кислое, холодное, выдохшееся, слишком дорогое для пластикового стакана и слишком бесполезное для такой боли.

— А если ее там нет? — спрашиваю город. — Если я правда только функция?

Город не отвечает. Города вообще редко отвечают тем, кто платит налоги и ждет любви. В голове всплывает Кирилл: «Где-то там, под всем этим, есть женщина».

Я ненавижу его за эту фразу, но цепляюсь за нее. Потому что если «где-то там» — значит, не все потеряно. Значит, есть что искать. Значит, я не полностью списана.

Иногда нужен жестокий человек, чтобы сказать правду, которую мягкий сказал бы слишком бережно, и ты бы снова не услышала. Это не делает его хорошим. Это делает удар точным.

Ночью я стою в ванной.

Открываю горячую воду до упора. Пар поднимается быстро, зеркало запотевает по краям, середина еще держит отражение. Я раздеваюсь медленно. Кардиган, пропахший сигаретами. Водолазка. Джинсы. Белье.

Остаюсь голой.

И смотрю.

Не как обычно — мимо, быстро, по делу. Не проверяю, нет ли пятна, складки, синяка. Смотрю долго. Седина у корней. Бледные плечи. Ключицы. Маленькая не симметричная грудь. Живот с мягкой складкой. Бедра уже, чем мне казалось, по бокам выступает целлюлит. Колени с синяками — ударилась о стол, когда двигала его неделю назад. Сухая кожа на локтях. Родинка под ребром, про которую я забывала, пока не видела ее.

Это мое тело.

Фраза звучит странно. Как будто я утверждаю право собственности на помещение, в котором много лет жила по временной регистрации.

Провожу рукой по боку. Кожа теплая от пара. Внутри холодно. Я не ненавижу свое тело. Ненависть — слишком личное чувство. Я просто не числила его среди активов. Оно было транспортом: довезти до работы, выдержать недосып, не заболеть в отчетный период, не мешать.

Мое тело не было храмом.

Скорее складом временного хранения, куда я заходила только при необходимости.

— Когда я стала призраком? — спрашиваю отражение.

Зеркало молчит. По нему стекают капли, лицо расплывается. Я протираю стекло ладонью и снова вижу себя.

В учебнике по бухгалтерии писали: «Инвентаризация проводится с целью выявления фактического наличия активов и обязательств».

Фактическое наличие тела: есть.

Фактическое наличие жизни в теле: под вопросом.

Горячая вода обжигает плечи. Я подставляю лицо под струю. Слезы смешиваются с водой, уже не разобрать, что от температуры, что от боли.

Кирилл сказал правду грубо. Небережно. Своими грязными руками, с калькулятором за сто двадцать рублей. Но он ткнул в дыру, которую я заклеивала серыми кардиганами, отчетами, деньгами родителям и фразой «мне нормально».

Мне не нормально.

Я выхожу из душа, заворачиваюсь в полотенце и подхожу к зеркалу еще раз. Волосы мокрые, седина почти не видна. Кожа порозовела. Глаза красные.

Смотрю на отражение.

Не красиво. Не вдохновляюще. Не «новая я».

Просто я.

— Я есть, — говорю тихо. — Не только как главный бухгалтер. Не только как кошелек. Не только как функция.

Голос дрожит.

Но фраза остается.

— Я есть.

Глава 4. Амортизация: износ защитных механизмов

Утром я не встаю.

Не потому что болею и не потому что решила позволить себе ленивый отпускной день. Просто тело отказывается выполнять привычную команду. Будильника нет. Завода нет. Срочной первички нет. А без внешнего приказа я вдруг не понимаю, зачем поднимать себя с кровати.

Лежу на боку, обнимаю подушку.

Трещина в левом углу потолка. Аквариум. Бульканье фильтра. Серое февральское окно. Все на местах.

Кроме меня.

Вчерашний вечер лежит рядом. Кофейня «Бублик», подгоревшее молоко, Кирилл в тесном пиджаке, его пальцы на запонках, калькулятор в телефоне, сто двадцать рублей за чай.

И фраза:

«Женщина как забалансовый счет».

Я закрываю глаза. Открываю. Фраза остается. Есть слова, которые не просто слышишь. Они потом живут в комнате, ходят за тобой на кухню, ложатся рядом в кровать, ждут утром у зеркала. Я пытаюсь спорить с ними, но спор выходит слабый, как возражение в налоговой без подтверждающих документов.

«Он грубый» — Да.

«Он мелочный» — Да.

«Он не имел права» — Конечно.

«Но он попал» — Тоже да.

Я тянусь к пульту и включаю телевизор. На экране сразу кто-то громко выясняет отношения в студии: женщина плачет, мужчина оправдывается, ведущая говорит голосом судьи и санитарки одновременно. Потом реклама таблеток от печени, реклама шампуня, новости. Я переключаю. Еще ток-шоу, еще чужие крики, чужие беды, чужие лица, натренированные на страдание.

Выключаю.

Тишина возвращается такой плотной, что в ней слышно, как щелкает терморегулятор в аквариуме.

Сажусь на кровати, подтягиваю колени к груди. Волосы стянуты в пучок со вчерашней ночи, резинка тянет кожу у висков. Я снимаю ее. Волосы рассыпаются по плечам — тусклые, спутанные, с седыми прядями у лица. Голова начинает болеть меньше.

Странно, что иногда боль держится на одной резинке.

Внутри поднимается старый шум. Не воспоминания даже — скорее запахи, звуки, обрывки света. Шкаф. Нафталин. Крики. Страх. Разбитая тарелка. Мамино дыхание за дверью ванной. Кровь на трусах. Угрызения и предупреждения,