Дом из пепла и стекла - Силла Уэбб Страница 89

Я также связана по рукам и ногам, и мне нужно освободиться, если у меня есть хоть какой-то шанс выбраться из этой комнаты.

Есть кисти, которые очищаются в жидкости. Может, жидкость и повредит, если вылить её ему в лицо, но мне нужно сделать что-то большее, чем просто на мгновение вывести его из строя, если я хочу сбежать.

Вы слышите о похищенных людях, женщинах, девочках, иногда мальчиках, которые пропадают годами и часто содержатся в мрачных подвалах или сараях. Мне плохо от мысли, что это может стать моей судьбой. Ирония в том, что после многих лет одиночества, у меня, предположительно, есть дружба с Сиенной, и моя крёстная мать более регулярно вернулась в мою жизнь. У меня есть прекрасная лошадь, и мои любимые пушистые малыши вернулись домой. Не говоря уже о том, что я по уши влюблена в прекрасного ублюдка по имени Нико Андретти и теперь, возможно, никогда его больше не увижу.

Бог знает, о каких извращениях фантазирует этот чудак, наблюдая за мной. Я анализирую своё выражение лица, насколько могу, и надеюсь, что мой взгляд передаёт удивление, а не ужас. Заинтересованность, а не страх. Восхищение, а не отвращение, когда я смотрю на все картины с моим изображением.

Я смело смотрю прямо на него и моргаю несколько раз. Он улыбается.

— Хочешь поговорить со мной, Синди?

Я киваю, думая, что сказать. Я не собираюсь делать ту же ошибку, которую делает каждая героиня кино в такой ситуации, и умолять его отпустить меня, как только он снимет с меня кляп. Он не отпустит.

Если я буду умолять, он разозлится и засунет кляп мне в рот, или хуже. Мне нужно поговорить с ним, попытаться узнать о нём, и попытаться наладить с ним контакт, но затянуть его. Убедиться, что он ничего мне не сделает. Как я могу это сделать? Что я могу сказать?

Потом мне в голову приходит идея. Это безумие. Сумасшествие.

Но самые безумные идеи порой самые смелые, и это может сработать. Но смогу ли я это сделать?

Моё сердце учащается, когда я думаю об этом. Слёзы не будут труднодоступными и будут настоящими, но мои слёзы ужаса и печали я буду выдавать за нечто совсем другое.

Он осторожно вынимает кляп, потом развязывает мои руки, и, наконец, лодыжки. Сердце колотится от того, насколько это опасно, насколько безумно, и я вскакиваю, и обнимаю его.

— О, слава Богу, — я плачу ему в шею и крепко его обнимаю. Он пахнет маслом и терпким очистителем, и под ним что-то острое и неприятное. Всё моё тело отшатывается при прикосновении к нему, и мне требуются сверхчеловеческие усилия, чтобы продолжать действовать. — Спасибо, — говорю я, когда по моему телу пробегает настоящая дрожь. Слёзы настоящие, но я скрываю тот факт, что они вызваны им. Я устраиваю представление всей своей жизни.

Он отстраняется от меня и держит меня на расстоянии вытянутой руки, глядя на меня со смесью подозрения и интереса.

— Это не та реакция, которую я ожидал.

— То, что ты сказал про меня и Нико — неправда, — я специально искажаю свои слова, путая гласные и согласные, как будто я ребенок. — Он не заставлял меня выйти за него замуж, предлагая мне дом, он заставил меня. Принудил меня. Он причинил мне боль.

Рыдания вырываются на свободу, потому что эта ложь ужасна, но, если мой обман вернёт меня обратно к Нико, к моему дому, тогда я скажу что угодно. Сделаю что угодно.

За эти несколько долгих минут, прошедших с тех пор, как я пришла в себя с заткнутым ртом, кое-что стало для меня до боли ясно. Я хочу жить.

Я провела годы в тумане. Потерянная. Одинокая. Я горевала, да, но также была ошеломлена и не уверена. Теперь я знаю одно. Я хочу жить.

Если завтра Нико бросит меня, я немного умру внутри, да, но я буду продолжать. Если я потеряю свой дом, то часть меня будет уничтожена, но часть меня выживет, и в конце концов, восстанет снова, ещё сильнее. Страх потери, который так долго парализовал меня, исчез. Теперь я знаю, что должна бороться за жизнь, и я сделаю это.

Думаю, я пережила столько потерь, что мне стало страшно жить, если я потеряю кого-то или что-то ещё. Не более. Этот человек, этот ужасный, устрашающий, безумный человек сделал для меня то, что никто другой, даже Нико, не смог сделать. Он возобновил мою абсолютную волю к выживанию.

Плохо для него, потому что это значит, что я сделаю всё, чтобы выбраться отсюда. Даже убью его.

Я столько пережила, и я переживу этого невменяемого ублюдка.

— Он сделал тебе больно? — слова звучат подозрительно, и он крепче прижимает меня к себе, словно наполовину не зная, не собираюсь ли я бежать прямо в эту минуту.

Я киваю и вздыхаю.

— Он сделал мне так больно, — шепчу я. Боже, я могла бы получить Оскар за это выступление. — Я ненавижу его, — я рыдаю. Не так уж сложно сделать акцент на этих словах, ведь между нами всегда существовала напряжённость любви и ненависти, а когда я узнала, что он нанимал мне собственную охрану и думала, что это делается, чтобы избавиться от меня, ненависть взяла верх. На мгновение.

Как только я немного успокоилась, то поняла, что может быть много объяснений. К сожалению, мой выход на улицу привёл к этому.

Боже, эти крошечные повороты судьбы, которые определяют всю нашу жизнь.

Он отпускает мои руки, и я не могу поверить. Я больше не связана, и он не держит меня. Я сажусь, и его брови поднимаются.

— Можно мне что-нибудь выпить? — тихо спрашиваю я. — У меня пересохло в горле.

— Конечно. Минутку, — он идёт в дальний конец комнаты и отодвигает старомодную ширму, за которой переодевались викторианцы, и там на стойке расположена небольшая раковина, тостер, чайник и микроволновка.

Он открывает дверцу маленького холодильника, стоящего на полу, и достаёт молоко, а затем наполняет чайник и включает его.

— Чай или кофе? — спрашивает он.

— Чай, пожалуйста.

Я настолько жаждущая, что думаю, от кофе мне будет ещё хуже, чем сейчас.

— Почему ты больше не рисуешь? — спрашиваю я, и в этом есть настоящее любопытство, потому что он может быть безумцем, но, чёрт возьми, он великий художник.

Он пожимает плечами, пока делает