Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 85

Максим приходит с адвокатом.

Без Татьяны Борисовны.

Уже плюс.

Без Кристины.

Еще один плюс.

Лицо у него закрытое. Усталое. На меня смотрит коротко, на маму — еще короче. Мама отвечает взглядом «я помню все, сынок, включая твои сообщения ребенку», и Максим садится быстрее.

Переговоры идут почти два часа.

И это не красивая сцена примирения взрослых людей. Нет. Это работа. Сухая, неприятная, нужная. С формулировками, условиями, замечаниями, поправками. Место проживания детей — с матерью. Общение с отцом — два раза в неделю по предварительному согласованию, один выходной через неделю, первое время без ночевок до рекомендации психолога. Никаких третьих лиц на встречах с детьми без моего письменного согласия и заключения специалиста. Никаких контактов Кристины с Даней и Соней. Никаких сообщений детям напрямую по вопросам взрослых конфликтов. Все спорные вопросы — между родителями письменно. Алименты — официально.

На алиментах Максим снова напрягается.

— Я не отказываюсь содержать детей, — говорит он жестко.

— Тогда документально закрепить это не проблема, — спокойно отвечает Елена Павловна.

Его адвокат бросает на него быстрый взгляд. Максим молчит. Потом кивает.

Я смотрю на ручку в его пальцах и вспоминаю, как он когда-то подписывал документы на нашу квартиру, как уверенно объяснял мне, что все правильно, что он разберется, что мне не нужно вникать. Я тогда правда не вникала. Верила. Была удобной. Очень удобной женщиной, которая рожает, готовит, гладит, выбирает детские куртки по скидке и не лезет туда, где «мужчина решает».

Больше не хочу.

Сейчас я вникаю в каждую строчку. В каждую дату. В каждый пункт. И если Максим морщится от моей дотошности, пусть морщится. У него лицо крепкое, выдержит.

В какой-то момент у него начинает вибрировать телефон.

На экране, лежащем рядом с папкой, вспыхивает имя: Кристина.

Все видят.

Даже мама, которая делает вид, что не видит, но видит вообще лучше всех.

Максим сбрасывает.

Телефон тут же вибрирует снова.

Он выключает звук и переворачивает экраном вниз.

— Отдельно зафиксируем, — говорит Елена Павловна сухо, — что Кристина Андреевна не участвует в контактах с детьми, не получает их номера телефонов, не пишет, не звонит, не передает подарки, не ожидает у школы, сада или места проживания детей.

— Я понял, — говорит Максим.

— Не вы первый раз понимаете, Максим Андреевич, — спокойно добавляет мама.

Я резко смотрю на нее.

Мама делает невинное лицо. Очень неубедительно.

Адвокат Максима кашляет. Елена Павловна будто ничего не слышала, но уголок губ у нее дрогнул.

К концу встречи у меня болит голова, спина и, кажется, даже подпись. Но предварительное соглашение есть. Максим обязуется отозвать требование о проживании детей с ним и подписать мировое на основном заседании. Юристы согласовывают текст. Все официально. Все письменно.

Когда мы выходим на улицу, Максим задерживается рядом.

— Алина.

Я останавливаюсь. Мама демонстративно отходит на два шага, но так, чтобы слышать. Мама у меня теперь тоже работает в режиме записи, только без телефона.

— Что?

— Я скажу детям сам. Что они живут с тобой. Что никто их не забирает.

— Не сегодня.

Он сжимает челюсть, но кивает.

— Когда?

— После разговора с психологом. И без объяснений про то, кто виноват.

— Я не собирался…

Я смотрю на него.

Он замолкает.

— Ладно, — говорит после паузы. — Без объяснений.

— И еще. Если Кристина снова напишет детям, договоренности не спасут тебя от заявления.

— Она не напишет.

— Я не спрашиваю обещание. Я предупреждаю.

Он усмехается. Тихо, устало.

— Ты правда стала другой.

— Нет, Максим. Просто раньше я была слишком занята, чтобы защищать себя. Теперь пришлось.

Он смотрит на меня долго.

— Я не думал, что мы так закончим.

Вот тут боль все-таки поднимается. Не сильная уже. Не та, что выжигает. Скорее старая, тупая. Потому что и я не думала. Никто не выходит замуж с мыслью: через десять лет будем обсуждать запрет беременной любовнице писать нашему ребенку. В свадебных клятвах такой пункт почему-то не включают.

— Я тоже, — говорю честно.

И ухожу к маме.

Дальше идут дни. Неровные, но уже не такие бесконечно страшные.

Даня и Соня ходят к психологу. Даня сначала молчит, потом рисует дом с высокой калиткой и пишет сбоку: «Тут нельзя без спроса». Психолог говорит, что это даже хорошо: ребенок начал обозначать границы. Я киваю, а сама думаю, что если восьмилетний мальчик рисует калитку как символ безопасности, то взрослые где-то сильно провалились. Соня рисует зайца на троне. Тут психолог ничего не комментирует. Видимо, заяц в нашей семье уже вне анализа.

Максим встречается с детьми в парке. Первый раз — час. Я сижу неподалеку на лавке, не вмешиваюсь. Он приходит один. Без Кристины. Без матери. Приносит Дане новую книгу, Соне — набор карандашей. Не огромные подарки на искупление, а нормальные. Я отмечаю это мысленно, как отмечала раньше лекарства: температура снизилась, но наблюдаем.

Дети возвращаются спокойные. Не счастливые, не исцеленные, не «все стало как раньше». Просто спокойные.

Это уже много.

На работе я держусь. Иногда плохо, иногда нормально. Светлана перестает спрашивать «живая?» каждое утро и ограничивается взглядом. Власов держит слово. Только официально. Никаких машин, никаких лишних сообщений, никаких внезапных фраз «спите, Кравцова». Только задачи, сроки, правки, южный блок, встреча в три, протокол к вечеру.

И это правильно.

Очень правильно.

Настолько правильно, что местами раздражает.

Потому что я сама попросила его отойти. И он отошел ровно настолько, насколько я попросила. Не исчез, не обиделся, не стал холодным. Просто убрал все лишнее. Оставил работу, уважение и расстояние. А я, взрослая женщина с двумя детьми и судом, иногда ловлю себя на