Трое. Любовь по понятиям - Ирина Серебрянская Страница 8

После завтрака Борис ушёл в душ, а Андрей остался с ней на кухне. Мыл посуду, неторопливо, тщательно, и Марта вдруг заметила, какие у него руки — длинные пальцы, тонкие, но сильные, в въевшейся краске у ногтей. Руки художника.

Ты на меня смотришь, — сказал он, не оборачиваясь. — Боишься? Нет, — ответила Марта и сама удивилась: действительно, не боялась. Почему?

Не знаю. Вы... ты... с вами как-то... спокойно.

Андрей обернулся, вытер руки полотенцем, подошёл к столу, сел напротив. Это хорошо, — сказал он серьёзно. — Потому что мы правда не враги. И никогда ими не будем.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

Ты, наверное, думаешь, почему мы тебя не убили? Почему привезли сюда?

Марта кивнула.

— Потому что мы не убийцы, — просто сказал Андрей. — Хотя со стороны кажется иначе. Борис... он многое видел, многое делал. Но он не монстр. Просто жизнь такая была. А я... я вообще художник. По образованию. В училище учился, пока... не вляпался.

Он усмехнулся невесело.

Борис меня спас. Несколько лет назад. Из такой передряги вытащил, что до сих пор страшно вспоминать. С тех пор мы вместе. Не разлей вода. Он меня прикрывает, я ему — головой работаю. Переговоры, документы, разведка. И просто... друг. Единственный, кто есть.

А я? — спросила Марта тихо. — Зачем я вам?

Андрей посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом. Снял очки, протёр их, надел снова — нервный жест, выдающий волнение.

— Понимаешь, — начал он осторожно, — у нас с Борисом всё есть. Дело есть, деньги есть, крыша над головой есть. А дома — нет. Настоящего. Потому что дом — это не стены. Это когда женщина. Когда тепло. Когда есть к кому возвращаться, кроме брата.

— Мы оба это поняли давно, — раздался голос от двери.

Борис стоял в проёме — свежий после душа, с мокрыми волосами, в чистой рубашке. Подошёл, сел рядом с Андреем, положил руку ему на плечо дружеским, братским жестом. — Мы не искали специально, — продолжал он. — Но тут — ты. Как знак. Марта смотрела на них — таких разных и таких похожих в главном. Два человека, спаянных общей судьбой, годами, проведёнными плечом к плечу. Им не нужна была постель друг друга — им нужен был общий дом. Общий свет. — Я не проститутка, — сказала она вдруг, сама удивившись своей смелости. Борис усмехнулся — не зло, а как-то... одобрительно.

— А мы не кобели, — ответил он. — Мы семью хотим. Необычную, да. Но настоящую. Чтобы ты была с нами. Чтобы мы были — твои. Оба. — Как это? — не поняла Марта. — Как можно быть с двумя сразу? А как солдаты в окопе? — вопросом на вопрос ответил Андрей. — Они же не делят друг друга. Они вместе воюют, вместе умирают, вместе живут. А если у них появляется кто-то третий — тот, кого они оба любят и защищают, — разве это плохо?

— Мы не в окопе, — возразила Марта.

Мы всегда в окопе, — тихо сказал Борис. — Наша жизнь — война. Каждый день. И выжить в одиночку нельзя. А с тобой... может, и получится. По-человечески. Марта молчала, переваривая услышанное.

— Ты не бойся, — повторил Андрей. — Мы не заставим. Если ты не захочешь — отпустим. Деньги дадим, поможем устроиться. Работу найдём. Или домой отправим, если захочешь. Но... посмотри на нас. Просто посмотри. Она смотрела. На Андрея — тонкого, интеллигентного, с добрыми глазами и руками в краске. На Бориса — огромного, грубого, но с такой тоской во взгляде, что у неё защемило сердце. Два волка. Два одиночества. Ищущих одно тепло на дВоИХ.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Я никогда... не думала о таком. Мне надо…. привыкнуть.

— Привыкай, — кивнул Борис. — Время есть.

Андрей улыбнулся:

— А пока... будем знакомиться. По-настоящему. Ты нам расскажешь о себе. Мы — о себе. Как в нормальной семье.

Семья. Это слово упало в тишину кухни и осталось висеть в воздухе, тёплое, почти осязаемое.

Они проговорили весь день.

Марта рассказывала о Кимрах, о бабушке, о доме на косогоре, о тётке, которая выгнала, о вокзале, о той женщине в переулке. Говорила сбивчиво, с остановками, иногда плакала — и они не перебивали, не утешали фальшиво, просто слушали. Борис наливал чай, Андрей подавал салфетки.

А потом рассказывали они.

Борис — о детстве в рабочем посёлке, об отце-шахтёре, который умер, когда ему было восемь, о матери-алкоголичке, которую он защищал от пьяных мужиков, о колонии, о зоне, о первой крови. Рассказывал отрывисто, неохотно, но Андрей мягко направлял его, помогал словами, и Марта видела: эти двое — действительно братья. Не по крови, а по судьбе.

Андрей — о художественном училище, о том, как его подставили с наркотиками, как Борис вытащил его из тюрьмы, заплатив огромные деньги, как они стали вместе — навсегда. О красках, о холстах, о том, что только в рисовании он находит покой. И о том, что Борис — единственный, кто понимает его без слов. Мы как две половинки одного целого, — сказал Андрей под вечер, глядя, как за окном зажигаются огни. — Он — сила, я — ум. Он — кулак, я — мозг. Пс отдельности мы никто. А вместе — стена. И нам не хватало только одной вещи, — добавил Борис. — Тепла. Чтобы дом был настоящим. Чтобы не только воевать, но и жить.

Марта слушала и чувствовала, как внутри разворачивается что-то огромное, незнакомое. Жалость? Нежность? Понимание?

Знаешь, — сказал Андрей, — ты похожа на птицу. На такую маленькую, замёрзшую птицу, которую кто-то поймал и посадил в клетку. Но птица эта всё равно смотрит на небо. — Я и есть птица, — тихо ответила Марта. — Только не знаю, выпустите вы меня или нет.

— А ты не улетай, — вдруг сказал Борис. — Останься. Добром останься. Она посмотрела на него — и впервые увидела в его глазах не тяжесть, не усталость, а что-то другое. Просьбу. Почти мольбу.

Я подумаю, — сказала Марта.

Думай, — кивнул он.

Андрей улыбнулся и налил всем чаю.

Ночью Марта лежала в своей комнате и смотрела в потолок. Где-то за

стеной тихо переговаривались двое. Она не слышала слов, только интонации — спокойные, доверительные, родные. «Бабушка, — думала она. — Ты видишь? Я не в аду. Я в каком-то другом месте. Странном. Невозможном. Но здесь меня не бьют, не насилуют, не убивают. Здесь со мной говорят. Здесь меня... любят? Или хотят полюбить?» Она вспомнила их глаза — Бориса и Андрея. Такие разные. И такие одинаковые в одном: они смотрели на неё, как на что-то драгоценное. Как