Бизнес, любовь и много чего ещё - Одри Роуз Страница 8

просто не боюсь. Есть ли вообще в твоем окружении те, кто не боится взбодрить тебя и сказать, как все обстоит с тобой на самом деле? Я не из неприязни все это говорю, а просто со стороны. Ты ведь сам спросил, чем я недовольна. А недовольна я тем, что ты так настойчиво просил отвести тебя в мою любимую забегаловку, но человек, который ездит на такой дорогой машине, просто побрезгует там есть. Понимаешь? Мы из разных миров. И пересекаться мы должны только на отчетных совещаниях. – Она переводит взгляд на меня и пугается. – Черт, у тебя такое мрачное лицо сейчас, прям предчувствую, что ты меня уволишь при первой же возможности.

– Нет, у меня всегда такое лицо, когда я внимательно слушаю. Наследственная черта.

– А компания – тоже наследственная черта, я ведь не ошиблась?

Чем дольше я не отвечаю, тем шире она улыбается.

– Да моя интуиция сегодня, без преувеличения, в ударе! – Ее раскрепощают собственные провидения, и она садится в кресле свободнее. Из-за того, что она угадывает, как ей кажется, мою биографию, ее улыбка становится все более довольной. От напряжения не осталось ни следа. Синди поправляет светлые локоны и смотрит в зеркало заднего вида. – О, а знаешь, кого я тут вижу? – смотрит она на меня в отражении. – Запутавшегося.

– И в чем же я запутался?

– В том, кто ты есть.

– Ты смеешься надо мной?

– Совсем нет. Я правдоруб.

– В эту игру можно играть вдвоем, ты знала?

– Попробуй.

– Ты девочка из небогатой семьи, которая сбежала из-под гнета строгого отца и собралась покорять столицу штата.

– Мимо.

– Ты получила наследство от почившей бабушки и, пока не растратила все деньги, переехала из захолустья в большой город.

– Мимо.

– Когда-то в детстве ты уже жила в Бостоне, но потом ваша семья переехала, однако, как только у тебя появилась возможность, ты вернулась в город, который оставался твоей мечтой из детских воспоминаний.

– Вообще мимо.

– Синтия, кто ты такая?

– Я – человек-катастрофа, – искренне беззаботно смеется она и вновь кажется мне такой милой.

Нет, этой своей грубой манерой речи она вовсе не издевается. Она в самом деле просто даже не старается понравиться собеседнику. И в этой ее легкости, сумасшествии и безответности я вижу то, каким бы сам хотел больше всего на свете стать. Я хочу быть таким же, не зависящим ни от чьего мнения, хочу говорить что вздумается, хочу грубить и не бояться прослыть дураком. Ведь, если подумать, все это было строгим табу для меня всю мою жизнь.

– Человек-катастрофа, говоришь… Наверное, кто-то давным-давно назвал тебя так, тебе сначала было обидно и непонятно, что это значит, но ты превратила этот свой недостаток в силу и очаровательную сторону?

– О, а ты тоже иногда угадываешь. Но, спешу огорчить, соотношение один к четырем – так себе.

– Тогда позволь мне угадать снова, ты живешь в Фенуэй-Кенмор? В районе, где обычно селятся студенты, где бесконечно много пабов с дешевым пивом и не столь высокая аренда?

– Нет.

– Тогда в Ньютоне. Ты поселилась в отдаленном месте, которое максимально способно напомнить неспешную и спокойную жизнь, будто ты и вовсе в маленькой провинции, а не в шумном Бостоне?

– Нет.

– Неужели ты выбрала Вест-Энд? Промышленный район, где живут работяги, но где можно снять жилье чуть дешевле?

– Опять не угадал.

– Стой, ну не в Даунтауне же ты поселилась?

– Именно там. В деловом центре, где ужасно дорогая аренда. – Она вновь смеется и прикрывает очаровательные губы костяшками. – И снова ты угадал один к четырем! Снова!

Я завожу машину и выезжаю с парковки самого высокого здания в Бостоне. И только мы сворачиваем на центральное шоссе, как мне вдруг начинает казаться, что справа от меня на пассажирском сиденье не двадцатичетырехлетняя женщина, а четырехлетний ребенок. Синди притягивается к боковому окну всем корпусом и даже кладет на стекло обе руки.

– Боже… И ты… ты каждый день это видишь?

– Ты о чем?

– Да это самый красивый закат за всю мою жизнь!

Синди неотрывно и влюбленно смотрит на оранжевый солнечный шар, опускающийся над горизонтом.

– Ты видишь, как сияние закатного неба мягко озаряет лучшую и красивейшую часть города? Все становится персиковых и пунцовых оттенков, а самое прекрасное в открывшемся нам пейзаже то, что фонари уже зажгли, и их приглушенный свет усиливает живописность момента.

Интересно, а если бы Синди не прилипла бы вот так сейчас к окну, я бы когда-нибудь заметил то, о чем она говорит? Смог бы я когда-нибудь заприметить красоту, которую, оказывается, вижу каждый день? Нет. Я бы снова думал только о том, как нарастить количество успешно завершенных проектов у вверенного филиала.

– Ты бывал в других городах?

– Разумеется. – Я немного опешил от вопроса.

– Тогда ты тоже видишь это.

Я перестраиваюсь в другой ряд, смотрю на дорогу и немного на небо. Но понять, о чем Синди говорит, пока не могу.

– Вижу что?

– В Бостоне закаты другого цвета. Я думала, только рассветы. А теперь вижу, что и закаты здесь еще красивее и удивительнее, чем где-либо.

Она правда поменялась. Ни намека на грубость и дерзость. Она сейчас так невинна и безмятежна. Она трепещет и благоговеет. Синтия О'Гейл, сколько же в тебе граней?

– Рассветы, говоришь, другого цвета?

– Да. Именно. Они бело-розовые. – Синтия соединяет подушечки пальцев и начинает рассказывать с улыбкой. – В свое первое же утро здесь я заметила. Сначала думала, что это просто единичный случай, но нет, солнце в Бостоне на рассвете особенно яркое, а небо нежное. Каждое утро красивее предыдущего. – Она смотрит на меня, понимает, что я не меняюсь в лице, и спрашивает серьезно: – Только не говори, что никогда не замечал этого?

Я не отвечаю и снова перестраиваюсь в другой ряд.

– Хотя, может, все дело в расположении моей квартиры и каком-нибудь специфическом преломлении света с ее высоты. Может, у меня окна удачно выходят на нужную сторону, где открывается такая красота.

– И как давно ты встречаешь рассветы в Бостоне?

– Не скажу.

– Почему?

– Потому что ты – мой начальник. Узнаешь что-то обо мне лишнее – уволишь.

– То есть тебе есть что скрывать?

– Нет. Но если поймешь, какая я раздолбайка и насколько я легкомысленная, – уволишь.

– Странная у тебя логика. То есть грубить ты мне не боишься, ни капельки, а вот просто рассказать о себе – так это табу для разговора?

– Рада, что ты быстро понял, – она вновь поднимает уголки губ.

Да кто же ты, Синди? Разве девушки, которые так завораживаются закатами и рассветами,