Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 78

Он молчит.

— Еда, одежда, школа, сад, врачи, кружки, уроки, чистые футболки, лекарства, кашель ночью, твои поделки, Сонины колготки, папины рубашки, продукты, дни рождения, подарки учителям, очередь в поликлинике — это все была моя часть. Папа приносил деньги. Я делала так, чтобы дом жил. Это не называется пользоваться. Это называется семья. По крайней мере, должно было называться.

Мама встает и уходит к плите. Не потому что там что-то нужно. Просто ей тоже нужно куда-то деть руки.

Даня долго смотрит в пол.

— А папа правда был несчастен?

Я закрываю глаза на секунду.

На этот вопрос у меня нет нормального ответа. Потому что, возможно, был. Возможно, нет. Возможно, Максим сам не знает. Иногда мужчина живет в семье, ест ужин, носит выглаженные рубашки, получает детей, чистую квартиру, заботу, а потом внезапно решает, что был несчастен. Очень удобно. Особенно если рядом появилась женщина, с которой пока нет быта, температуры у детей, счетов, родительских собраний и поломанной стиральной машины.

— Я не могу отвечать за папины чувства, — говорю я. — Это он должен говорить сам. Но если взрослый человек несчастен, он должен говорить об этом со взрослым. Не писать потом ребенку, что во всем виновата мама.

— Это не папа написал.

— Знаю.

— Но она откуда знает?

Хороший вопрос.

Очень взрослый.

Слишком взрослый.

— Потому что папа говорил с ней о нас, — отвечаю честно. — Или она решила, что знает. И то, и другое неправильно, когда речь о тебе и Соне.

Соня приходит из комнаты с зайцем под мышкой.

— Тетя Кристина плохая?

Я смотрю на дочь. Пять лет. Платье в цветочек, волосы растрепались, заяц зажат так крепко, что у него, будь он живым, уже случился бы семейный кризис кровообращения.

— Тетя Кристина сделала плохой поступок, — говорю я.

— А сама плохая?

Вот детям нужна ясность. Хороший, плохой, наш, чужой, можно, нельзя. Взрослые любят усложнять, а дети хотят знать, где опасно.

— Для вас она чужая, — говорю я. — И она не имеет права писать Дане или тебе без моего согласия.

Соня кивает, словно это понятно. Чужая — значит, не пускать. Хорошее простое правило. Иногда нам, взрослым, тоже не мешало бы им пользоваться.

Я встаю. Ноги слегка ватные, но голова работает. И это уже плюс.

— Даня, дай мне телефон. Я сделаю скриншоты, отправлю юристу, потом этот номер заблокируем. Если еще кто-то напишет — сразу мне или бабушке. Не отвечать. Ничего не объяснять. Не спорить.

— Я и не хотел, — тихо говорит он.

— Знаю.

И в этот момент мне становится особенно больно. Он не хотел отвечать не потому, что ему все равно. А потому, что испугался. Ребенок испугался чужих слов и принес телефон взрослым. Правильно сделал. Но сам факт, что ему пришлось это делать, уже мерзость.

Я фотографирую экран, делаю скриншоты, пересылаю Елене Павловне. Потом пишу короткое сообщение Максиму. Не так, как хочется. Хочется — много и жестко. Но я уже научилась: все, что хочется написать ночью бывшему мужу, утром может стать приложением к делу. Поэтому коротко.

«На телефон Даниила с неизвестного номера поступило сообщение с обвинениями в мой адрес и попыткой вовлечь ребенка в конфликт. Скриншот сохранен и передан юристу. Требую прекратить любые контакты третьих лиц с детьми. Все вопросы — письменно и через представителей».

Читаю два раза.

Отправляю.

Мама смотрит на меня с уважением.

— Я бы написала хуже.

— Я тоже.

— Взрослеешь.

— Поздновато, конечно, но процесс пошел.

Она впервые за вечер слабо улыбается.

Ответ от Максима приходит почти сразу.

«Что за сообщение?»

Я отправляю скриншот.

Пауза.

Долгая.

Потом он звонит.

Я смотрю на экран. Раньше в такие моменты сердце начинало биться быстрее. Сейчас тоже начинает, но уже иначе. Не как перед наказанием. Как перед неприятной работой, которую все равно придется сделать.

— Запись, — тихо говорит мама.

Я включаю запись на своем телефоне и принимаю вызов на громкой связи.

— Да.

— Это что? — голос у Максима глухой.

— Сообщение твоему сыну.

— Я вижу.

— Тогда вопрос странный.

— Это не я писал.

— Я понимаю.

— И я не просил.

— А номер у Кристины откуда?

Тишина.

Очень показательная.

— Максим?

— Я не знаю.

— Ты адрес моей матери тоже «не думал», что она использует. Теперь номер сына тоже просто где-то появился?

— Я мог… — он замолкает. — Она видела его телефон у меня. Или у мамы. Не знаю.

Мама у плиты тихо произносит что-то себе под нос. Хорошо, что неразборчиво. Запись все-таки.

— Суть не в том, как она его получила, — говорю я. — Суть в том, что она написала восьмилетнему ребенку, будто его мать разрушила семью и пользовалась деньгами.

— Она не имела права, — резко говорит Максим.

На секунду я даже теряюсь.

Потому что ожидала чего угодно. Защиты Кристины, обвинений, привычного «ты сама довела». А он сказал то, что должен был сказать сразу.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я фиксирую. Если она еще раз напишет детям, я подам заявление. И юрист приложит это к делу.

— Я с ней поговорю.

— Ты уже должен был с ней поговорить после школы. После калитки. После обрезанной записи. После суда. Максим, твоя женщина пишет нашему сыну гадости про меня. Это не «поговорю». Это прекращается сейчас.

Он тяжело дышит в трубку.

— Она беременна. Она на нервах.

Я медленно закрываю глаза.

Вот оно.

Не оправдание, но попытка.

— Данилу восемь. Он тоже на нервах. Софье пять. Она тоже на нервах. Я на нервах. Моя мать на нервах. Но почему-то мы