Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 76

— С «деточка» весомее.

— В эфире обойдемся без возрастного давления.

Мы включаемся через двенадцать минут.

Я стою у стойки. На мне темно-зеленое платье, поверх фартук, волосы собраны, лицо после ночи выглядит так себе, но это даже хорошо. Пусть видят: хозяйки не всегда светятся. Иногда они держатся на кофе, злости и упрямстве.

Маша показывает старт эфира.

Я смотрю в камеру.

— Доброе утро. Я Марина Соколова. Владелица пекарни «Теплый хлеб». Сегодня ночью в сеть попали материалы по старому хлебозаводу и Андрею Лаврову. В комментариях уже пишут, что меня купили, мой бизнес купили, мою жизнь кто-то за меня устроил. Я отвечу один раз.

Пауза.

Я слышу, как за спиной Рома осторожно ставит противень. Лена за стойкой перестает шуршать пакетами. Нина Павловна сидит прямо, как на суде.

— Двенадцать лет назад Андрей Лавров дал Олегу Соколову заем на старт пекарни. Деньги были возвращены. Доли в пекарне Андрей не получил. Решений за меня в пекарне не принимал. Я узнала об этом недавно и сама разбираюсь с тем, почему мне об этом не сказали. Это личная часть, она не продается городскому чату.

Смотрю в камеру спокойно.

— Теперь деловая часть. Пекарню открывала я. Рецепты делала я. Команду собирала я. К четырем утра вставала я. Клиентов запоминала я. Ошибалась, исправляла, училась, ругалась с поставщиками, считала себестоимость, мыла витрину после смены — тоже я. Деньги помогают начать. Двенадцать лет работы нельзя купить задним числом.

Вижу, как у Лены глаза блестят. Рома отворачивается к печи. Хороший парень. Не любит сентиментальности, но уже плывет. Потом буду над ним издеваться, если выживем.

— Хлебозавод принадлежит компании Андрея Лаврова. Внутренний проект реконструкции упоминал «Теплый хлеб» как возможного арендатора. Моего согласия на это не было. Андрей уже заморозил проект и передаст документы юристам. Если когда-нибудь я решу расширяться, решение будет моим. На моих условиях. С моими юристами. И с моим правом сказать «нет».

Я беру с полки свежий багет. Теплый, хрустящий, красивый. Вот уж кто ни в чем не виноват.

— Я сорок пять лет живу не для того, чтобы после развода доказывать каждому телефону, что мной никто не владеет. Пекарня работает. Булочки есть. Правда — тоже. Кому нужен хлеб, приходите. Кому нужен скандал — берите без сдачи в другом месте.

Маша держит камеру еще несколько секунд и выключает.

В зале тишина.

Потом Лена выдыхает:

— Я хочу это на футболку.

— Что именно?

— «Кому нужен скандал — без сдачи в другом месте».

— Сначала продадим булочки.

Через пятнадцать минут очередь начинается у двери.

Не огромная. Живая. Настоящая. Люди приходят не только из любопытства. Кто-то берет хлеб молча и жмет мне руку. Кто-то говорит: «Держитесь». Кто-то не говорит ничего, но покупает сразу пять булочек. Это тоже язык. Денежно-углеводный. Очень понятный.

Комментарии меняются.

Не все. Конечно, нет. Чужое мнение не смывается одним эфиром. Но в чате появляются скриншоты моих старых публикаций, фото первой витрины, отзывы клиентов. Алиса выкладывает мое видео с подписью:

«Моя мама не продается. Она продает хлеб. Разница для некоторых сложная, но мы верим в развитие».

Я читаю и смеюсь впервые за утро вслух.

— Что там? — спрашивает Лена.

Показываю.

Лена качает головой.

— Хорошая девочка.

— Да.

— Вся в вас.

— Значит, у нее впереди тяжелая жизнь.

— Зато с характером.

Андрей весь эфир стоял у окна и молчал. После наплыва клиентов он тоже молчит, но я чувствую его взгляд. Он не лезет в центр. Не пытается отмыть себя через меня. Не перехватывает мое утро.

Когда становится чуть спокойнее, он подходит к стойке.

— Ты сказала ровно то, что нужно.

— Не хвали, я еще злюсь.

— Я помню.

— И по хлебозаводу мы не закончили.

— Я подготовлю полный пакет к вечеру.

— Хорошо.

— И еще.

Я поднимаю глаза.

Он кладет на стойку папку.

— Это черновик уведомления. Я отзываю все внутренние материалы с твоим именем. Официально. Также направляю сотрудникам распоряжение: любое упоминание «Теплого хлеба» в проектах моей компании возможно только после письменного согласия от тебя и твоего юриста. Петр Аркадьевич уже видел.

Я открываю папку. Читаю. Документ сухой, деловой, с датами, приложениями, перечнем адресатов. Никаких красивых обещаний. Просто действие.

Вот это лучше.

Гораздо лучше.

— Спасибо, — говорю.

— Рабочее?

— Рабочее.

Он кивает.

И отходит.

В полдень приезжает Петр Аркадьевич.

У него новости: деньги из морозильной камеры изъяты, часть суммы совпадает с переводом от «Сокол и Хлеб», флешки содержат шаблоны фальшивых документов и старые схемы. Вероника и Артем дают противоречивые показания. Селиванов пытается сделать вид, что был консультантом без знания деталей, но логи и переписки уже нашли его имя.

— По первой пекарне документы с Олегом готовы к подписанию завтра, — говорит юрист. — Если он не передумает.

— Передумает? — спрашиваю.

— Он может испугаться последствий.

Я смотрю через стекло на зал, где Лена продает хлеб, а Нина Павловна объясняет незнакомой женщине, какие булочки «идейно правильные».

— Пусть попробует.

К вечеру я еду к Петру Аркадьевичу на встречу с Олегом.

Андрей предлагает машину. Я отказываюсь. Он не спорит. Вызывает водителя и говорит:

— Это не я тебя везу. Это водитель по договору охраны.

— Ты сейчас юридически оформил заботу?

— Да.

— Ужасный человек.

— Проверяемый.

— Еще какой.

В офисе Олег уже ждет.

Выглядит собраннее, чем вчера. В темной рубашке, без галстука, волосы в порядке, лицо усталое. На столе папки. Подписывать будем завтра, сегодня — финальная сверка. Петр Аркадьевич оставляет нас на несколько минут, но дверь в переговорную остается приоткрытой. Камера в углу горит красной точкой. Романтика последнего разговора с мужем: видеонаблюдение и юрист за стеной.