Летние каникулы с Боссами - Эмма Рейн Страница 7

мне в спину, и я ускоряюсь, чувствуя, как внутри неё нарастает та же волна, что и во мне. Мы движемся в едином ритме, будто гроза управляет нами, — страстно, яростно, но при этом невероятно близко. Её тело напрягается, выгибается дугой, и я ловлю её стон губами, сам срываясь следом в ослепительную вспышку удовольствия, которое разливается по каждому нерву.

Потом мы лежим на старом топчане в углу летней кухни, дождь стихает до мягкого шелеста, и я держу её в своих объятиях, вдыхая запах мокрых волос и грозы. И думаю, что если это и есть та самая катастрофа, которой я боялся всё это время, то я готов попадать в неё снова и снова.

— Это была плохая идея, — шепчет Соня мне в грудь, но голос у неё звучит так, будто она в это не верит.

— Худшая, — соглашаюсь я, целуя её в макушку.

Соня

Я прихожу домой уже затемно, стараясь проскользнуть незаметно, но мама поджидает на кухне с чашкой чая.

— Где тебя носило в такой ливень? Ты вся будто из речки вылезла.

— Пряталась у Дементьевых. Гроза застала, — вру я, чувствуя, как краснею.

Я поднимаюсь к себе в комнату и падаю на кровать, глядя в потолок и переживая заново каждую секунду прошедшего вечера, и мне одновременно и стыдно, и невыносимо, оглушительно хорошо. Всё тело у меня гудит, будто через него пропустили лёгкий ток, и даже самые обычные вещи — скрип половиц, шорох занавески на сквозняке — ощущаются сегодня острее, ярче, будто кто-то повысил громкость всего мира разом. Гриша Дементьев. Мой босс. В летней кухне, во время грозы.

Я прижимаю ладони к горящим щекам и чувствую, как внутри меня одновременно бушуют самые противоречивые чувства, какие только могут ужиться в одном человеке: восторг, от которого хочется смеяться в голос, и липкий, холодный страх, что я сделала непоправимую глупость. Сердце колотится так, будто я всё ещё стою под тем ливнем, а не лежу под сухим бабушкиным одеялом. Я закрываю глаза и снова чувствую тепло его рук, слышу дождь, барабанящий по крыше, вижу его лицо в свете единственной тусклой лампочки. И от этого воспоминания у меня внутри разливается такая нежность, что даже страх на секунду отступает, уступая место чему-то куда более огромному и пугающему одновременно.

Что я творю?

Самое страшное — я даже не жалею. Но потом, где-то на грани сна, всплывает другое, серьёзное лицо, с тёмными внимательными глазами. И тот самый момент в вишнёвом саду, который так и остался незавершённым.

Максим.

Я переворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза, но сон не идёт ещё долго. Потому что где-то в глубине души я понимаю: то, что случилось сегодня в летней кухне, не решило ничего. Оно только всё усложнило — теперь у меня в голове не один Дементьев, а сразу двое, и оба этим летом умудрились пробить броню, которую я строила полгода.

За окном стихает дождь, капли редко и лениво стучат по жестяному отливу, и в этой почти полной тишине я вдруг отчётливо слышу собственное сердцебиение — быстрое, взволнованное, будто оно до сих пор не может определиться, к кому именно так отчаянно рвётся. Я прижимаю ладонь к груди, будто пытаясь его унять, и шепчу в темноту, обращаясь то ли к себе самой, то ли к обоим сразу:

— Это временно. Это просто лето. В сентябре всё вернётся на свои места.

Но даже произнося эти слова, я отчётливо чувствую, насколько неубедительно они звучат даже для меня самой.

8 глава

Максим

Я замечаю, что с Гришей что-то не так, ещё за завтраком. Он слишком тихий для человека, который обычно не может пяти минут прожить без шутки, слишком задумчиво ковыряет вилкой яичницу, слишком часто смотрит в окно, будто ищет там ответ на какой-то невысказанный вопрос. Меня весь день не отпускает странное, тревожное чувство, будто в воздухе повисло что-то важное, что вот-вот должно проясниться. И я даже не подозреваю ещё, насколько близко к правде это ощущение. Вечером я нахожу Гришу на крыльце, куда он вышел якобы покурить, хотя не курит уже пять лет.

— Выкладывай, — говорю я, садясь рядом.

Гриша долго молчит, глядя в темнеющее небо, а потом произносит тихо, без обычной бравады:

— Я влюбился, Макс. По-настоящему. В Соню. И вчера, во время грозы... в общем, кое-что случилось. Между нами.

Я киваю медленно, чувствуя, как внутри у меня одновременно поднимается что-то тёплое и что-то очень болезненное, о чём я боюсь думать прямо сейчас.

— Я знаю, что ты тоже что-то чувствуешь к ней, Макс. Я видел, как ты на неё смотришь. Ещё в офисе видел, если честно.

Я молчу, потому что отрицать бессмысленно.

— И что мы будем с этим делать? — спрашиваю я наконец.

— Не знаю, — честно признаётся Гриша. — Я знаю только одно: я не хочу с тобой из-за неё воевать. Ты мой брат. Я не собираюсь ссориться из-за девушки, даже если девушка — самая невероятная из всех, кого я встречал.

— Пусть решает она, — говорю я наконец, и эти слова даются мне тяжелее, чем любое деловое решение за последние десять лет. — Мы не будем воевать. Мы не будем давить. А там видно будет.

Мы сидим на крыльце ещё долго, молча, глядя на звёзды, каждый думая о своём, но объединённые одним и тем же именем, которое теперь занимает слишком много места в голове у обоих.

Через два дня дядя Толя затевает собирать сено, и вся деревня, кажется, срывается помогать. Соня приходит с граблями, в старой соломенной шляпе, и уже через час понимает, что городская офисная выносливость и деревенская физическая работа — две абсолютно разные вселенные. Я работаю неподалёку, без рубашки, с вилами в руках, и стараюсь не думать о том разговоре с Гришей, но получается плохо. Каждый раз, когда я смотрю на Соню, внутри что-то ноет.

К вечеру мы почти закончили, и все стали расходиться по своим делам. Я оказываюсь в тени стога вместе с ней, потому что, кажется, вселенная снова решила дать нам второй шанс, который я в этот раз не собираюсь упускать.

— Устала? — спрашиваю я, протягивая ей бутылку воды.

— Умираю, — честно признаётся она, падая в мягкое сено. — Как вы, городские мажоры, так ловко справляетесь?

— Дед научил. Единственное место, где отец не мог до меня дотянуться со своими планами на моё будущее.

Она смотрит на меня, на то, как в моих глазах, обычно