Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 65

Катя моргает.

— Я не хочу вас стеснять.

— Милая, меня сегодня пытались украсть электронной подписью. Ты с рюкзаком меня уже не стеснишь.

Она выдыхает. Садится ровнее.

— Спасибо.

Андрей говорит:

— Я отвезу.

— Нет, — отвечаю.

Он замолкает.

Я смотрю на него.

— И не потому, что я делаю вид, будто ты мне не нужен. Потому что сейчас мне нужно ехать с Катей одной. Поговорить. Без мужчины, который снова оказался в старой переписке.

У него дергается челюсть. Не от злости. От того, что принимает.

— Хорошо. Я вызову охрану проследить за вами на расстоянии?

— Андрей.

— Вопрос безопасности. После Артема и фото у подъезда.

Я хочу возразить. Уже открываю рот. Потом вспоминаю серую машину, подложенный контейнер, поддельную подпись и договор, отправленный в банк.

— На расстоянии. Без театра.

— Да.

— И ты не поедешь следом сам.

— Не поеду.

— Хорошо.

Мы выходим из кабинета втроем. Я выключаю свет, проверяю дверь, ставлю сигнализацию. Катя стоит у выхода, прижимает рюкзак к животу. Андрей рядом, молчит. В воздухе между нами столько недосказанного, что туда можно поставить отдельный столик и продавать кофе.

На улице холодно. Я застегиваю пальто, поправляю шарф. Андрей останавливается у своей машины.

— Марина.

Я оборачиваюсь.

Он подходит на два шага. Не ближе.

— Я не прошу прощения сейчас, потому что слова ничего не исправят. Но я больше не буду решать за тебя, какая правда тебе нужна.

В груди снова щемит.

Вот это ужасно. Когда мужчина говорит то, что нужно. Не красиво, не громко. Точно. И ты всё еще злишься, но уже понимаешь, что злость не отменит его. Не вычеркнет. Не сделает чужим.

— Посмотрим, — говорю.

— Да.

Катя смотрит на нас и быстро отворачивается.

Правильно. Молодая, но соображает.

Мы садимся в такси. За нами через минуту отъезжает темная машина охраны. На расстоянии. Как и обещал.

Катя молчит минуты три. Потом тихо говорит:

— Он тогда правда не дал Олегу забрать знак.

— Я видела.

— И еще… он потом написал мне отдельно. Не в той цепочке. Просил все макеты и исходники дублировать вам. Я не сделала. Побоялась Олега. Он тогда позвонил и сказал, что если я буду писать вам напрямую, заказ он заберет.

Я смотрю на нее.

— У тебя есть то письмо?

— Да.

— Почему сразу не показала?

— Потому что боялась, что вы подумаете, будто я себя выгораживаю.

— Катя, сейчас у нас все себя выгораживают. Это уже часть рабочего процесса.

Она слабo улыбается.

— Я завтра покажу.

— Покажешь.

За окном мелькают фонари. Ночная дорога, мокрые стекла, пустые остановки. Я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза. Внутри странно. Андрей снова оказался не чистым листом. Старая тайна, старое вмешательство, старая защита. Но в этой защите был мой интерес. И всё равно без моего голоса.

В сорок пять лет самое обидное — понимать сложность. В двадцать можно было бы хлопнуть дверью и решить: предатель. Сейчас видишь: не предатель. Ошибся. Помог. Смолчал. Защитил. Лишил правды. Любил. Всё в одном человеке.

Ненавижу взрослую многослойность. От нее плохо спится.

Дома Ксения просыпается от нашего прихода и сразу садится на диване.

— Что случилось?

— Новый старый документ, — говорю. — Катя, дизайнер. Катя, Ксения, бывшая помощница Вероники. Поздравляю, теперь вы обе в клубе женщин, которые поздно, но принесли нужные файлы.

Ксения сонно кивает.

— Чай?

Вот и всё. Женский штаб действительно сформировался. У нас тут афера, права на знак, поддельные подписи, а первая реакция — чай. Правильно. Цивилизация начинается с чайника и чистого полотенца.

Мы сидим на кухне до двух ночи.

Катя показывает второе письмо. Андрей действительно писал ей отдельно:

«Катерина, любые материалы по логотипу, названию и упаковке дублируйте Марине Викторовне. Проект ее. Олег может заниматься финансами, но визуальное решение и бренд должны быть согласованы с ней».

Катя тогда не ответила. Потом договор оформился правильно — на меня как заказчика по творческой части, на ООО по оплате, с указанием, что использование возможно в рамках пекарни. Не идеально, но лучше, чем могло быть. Андрей в этом есть. Его молчание тоже.

Я сохраняю письмо, отправляю Петру Аркадьевичу с пометкой: «Срочно для патентного блока».

Потом пишу Алисе. Коротко, без ночного драматизма:

«Катя привезла старые письма. Они помогают по знаку. Завтра расскажу».

Ответ приходит сразу:

«Я не сплю. Ты дома?»

«Да. С Катей и Ксенией».

«А Андрей?»

Я смотрю на экран.

«Не дома».

Алиса:

«Понятно. Значит, поссорились снова».

Господи, дочь нужно было отправлять на психолога, юриста или следователя. Она бы везде раздражала людей точностью.

«Спи».

«Ты тоже. И мам?»

«Что?»

«Если он двенадцать лет назад не дал папе оформить знак на себя, это важнее, чем то, что он молчал. Но молчать он тоже не должен был. Я за справедливую злость».

Я улыбаюсь в телефон.

«Спасибо, судья».

«Всегда пожалуйста. Приговор завтра».

Кладу телефон.

Катя и Ксения уже спят. Одна в гостиной, другая на раскладном кресле. Я иду в ванную, умываюсь, смотрю в зеркало. Лицо усталое, взрослая женщина с красными глазами, следом поцелуя, спрятанным под воротом, и пекарней, которую сегодня снова не отдали.

— Ну что, Марина Викторовна, — говорю своему отражению. — Завтра будем жить дальше.

Отражение выглядит так, будто хочет ответить нецензурно. Но воспитание еще держится.

Утром меня будит звонок.

Петр Аркадьевич.

— Марина Викторовна, доброе утро. Письма Кати очень важны. Инга Валерьевна