Если бы не моя малышка - Кейт Голден Страница 64

Я вывожу машину с парковки и резко торможу у обочины, где оставила Тома. Успеваю как раз вовремя: он захлопывает пассажирскую дверь ровно в тот момент, когда трое ошарашенных папарацци замечают его и срываются за нами.

Я жму на газ — педаль уходит в ковролин, и мы срываемся с места. В зеркале заднего вида вспыхивают их всполохи, будто россыпь звёзд в тумане.

Пару секунд слышно только наши тяжёлые вдохи и жалобное урчание старого мотора.

— Дай посмотреть, — говорю я, вливаясь в поток на шоссе.

Холлоран прижал к лицу свою толстовку с эмблемой Trinity, чтобы остановить кровь, и остался в свободной футболке, которая, к моему раздражению, восхитительно подчёркивает длину его рук. Когда он убирает ткань, нос оказывается вдвое больше обычного, а поперёк переносицы пролегает глубокая трещина. Через секунду кровь снова хлещет, стекая по губам.

— Нам нужно в больницу, — я сильнее давлю на педаль.

Том стонет, прижимая свитшот к лицу. — Успокойся.

— Он сломан. Абсолютно точно сломан.

— К чёрту нос, — процедил он. — Нос в порядке. Он, блять, трогал тебя, Клем. — Том опускает стекло и сплёвывает. — Руки к тебе тянул, ублюдок. Чертов извращенец.

— По-моему, ты становишься ещё ирланднее, — пытаюсь пошутить я.

— Я бы его, блять, убил.

Я мгновенно замираю. Между нами повисает гулкая тишина.

— Ты бы не стал, — говорю я наконец, тише.

— Нет, но хотелось, — он откидывает голову назад, голос глушится тканью. — Он это заслужил.

— Том… — Я даже не знаю, что сказать. Всё происходящее напоминает кошмар, который даже моё собственное мрачное воображение не смогло бы придумать.

— Что он вообще там делал? Зачем подошёл к тебе? Следил? Ублюдок конченый.

— Он был пьян, — говорю я. Хотя подозреваю, что дело не только в алкоголе — глаза у него были чёрные, мутные. — Может, пытался купить наркотики. — Я осекаюсь, понимая, как по-матерински это прозвучало. — Но иначе зачем бы ему шататься по парковке, а не тусить внутри? — Пытаюсь вспомнить момент, когда он ко мне подошёл. — Кажется, он с кем-то говорил по телефону.

Том резко подаётся вперёд, будто его осенило. — Папарацци.

— Не может быть.

Он качает головой, ошарашенный. — Это он их вызвал. Был взвинчен из-за статьи… Иначе откуда бы они знали, что я там?

— Забираю все свои слова обратно, — процедила я сквозь зубы. Бедный руль Эверли едва выдерживает мою злость. — Мы расскажем Джен обо всей его мерзости — и пусть его выгонят.

Том снимает толстовку, осторожно трогая распухший нос. Цвета на нём — от сливового до розово-содранного, и его костяшки уже тоже побитые, фиолетовые. Похоже, он успел врезать Грейсону не один раз. Мысль об этом проходит по венам, как газировка — звонко и сладко.

— Джен будет в ярости, — наконец говорит он, — придётся выкинуть его с тура и искать нового клавишника, когда до конца осталась всего неделя.

Фары выхватывают из темноты особенно тёмный участок шоссе, и я прищуриваюсь, стараясь следить за дорогой.

— Всё так быстро закончилось, — тихо говорю я.

— Вот почему ты была не в женском туалете?

Лучше признаться в этом, говорю я себе, чем в том, что у меня случилась нервная истерика из-за его бывшей — той, что разбила ему сердце так сильно, что он чуть не заплакал на нашем втором свидании. Но вслух я только говорю:

— Просто нужно было подышать.

— Клем.

Я вдыхаю, как ребёнок перед первым уколом. Я справлюсь.

— Мне грустно, что всё заканчивается.

Ладонь Тома мягко скользит по моему бедру, и напряжение уходит из тела.

— Мне тоже, — говорит он.

— Но ты ничего не сказал.

— Разве не знала? Моя девочка немного ветреная.

Моя девочка. Моё тревожное сердце колотится так яростно, будто хочет вырваться наружу.

— Справедливо, — шепчу я.

— Но это не обязательно конец. Для нас, я имею в виду.

Но у меня нет сил на этот разговор сегодня. На то, чтобы объяснять, как он ошибается.

— Думаешь, когда-нибудь снова поедешь в тур?

Я замечаю знак Черри-Гроув и включаю поворотник. Несколько миль назад, когда Том решительно отверг идею ехать в больницу, я уже придумала этот план — и теперь не собираюсь трусить. От заборов к возвращениям домой — сегодня я вся из храбрости.

Том трёт подбородок.

— Я сказал Брэдли, что пока не готов подписываться на новый альбом. Что мне нужно время. Он отнёсся с пониманием. Сказал, чтобы я позвонил, когда разберусь, чего хочу дальше. Так что, может быть. Сейчас я куда более оптимистичен, чем раньше.

Я сверяюсь с указателями и понимаю, что успеваю задать ещё один вопрос, прежде чем воплощу свой план.

— А насчёт выпивки…

Белые зубы Тома мелькают в свете уличных фонарей. — А что с ней?

— Джен всегда так за тебя переживает. Но сегодня ты пил пиво.

Это не совсем вопрос, но он всё равно отвечает:

— Когда умер мой друг, тот, о котором я тебе рассказывал… — Том сжимает одну ладонь в другой, подбирая слова. Потом будто решает сменить тему. — Успех первого альбома пришёл вскоре после этого. Я чувствовал вину — и на первом туре натворил ошибок, пока не бросил пить. Джен беспокоится, что я сорвусь, потому что ей важно, чтобы я держал нужный образ. Но у меня всё хорошо уже давно. Было приятно выпить пинту с тобой и ребятами.

— Но ты позволил ей подумать, что сорвался. После Филадельфии.

— Иногда ей полезно немного испугаться.

Он уходит от ответа — ведь мы оба знаем, он сделал это ради меня.

— Поэтому ты ударил Грейсона? Потому что был пьян?

— Я не был пьян, — тихо отвечает он. И я знаю, что это правда. Его глаза ясны, голос — уверенный, звучный. Он не из тех, кого сваливает одна пинта.

— Ты ведь не любишь насилие, — говорю я, поворачивая на свою улицу.

— Нет, — отвечает он. — Не люблю.

Я глушу двигатель и глубоко вдыхаю. Разговор помог отвлечься от безумного решения, которое я приняла, но теперь, когда мы приехали, ладони потеют так же сильно, как лоб у Лайонела, когда он гоняет нас на саундчек.

— Думаю, нам стоит остаться здесь на ночь. Папарацци наверняка пасут автобус.

Том кивает. — Ладно. А где здесь?

Я делаю ещё один вдох, чтобы собраться.

— Это мой дом.

31

Не то чтобы я надеялась, что дом окажется пустым, но когда она распахивает дверь, вариантов хуже, чем тот, что я вижу перед собой, трудно придумать. На пороге стоит моя мама — вся в своём великолепии, сто семьдесят восемь