Развод. Я ошибся, любимая - Светлана Синицына Страница 6

Глава 6

Татьяна

Музыка грохочет, но голоса становятся тише. Одноклассники Кристины глядят на меня исподлобья, пряча за спинами бутылки. А сама племянница стоит, красная как рак и вот-вот взорвётся.

— Тётя Таня! — восклицает. — Почему ты вернулась? Дядя Дима сказал, что вы у бабушки до воскресенья!

— Решила и вернулась, — отвечаю коротко. — Кристина, что я тебе сказала?

— Чтобы я в десять была дома, — цедит сквозь зубы. — Вот, я дома.

— Ты, — напоминаю. — Одна. А не всей компанией в пять человек. Ваши родители знают, где вы? — обращаюсь к ребятам.

— ТётьТань, — отзывается Лика — подруга Кристины. — Конечно, знают. Нас отпустили переночевать.

— Вот и ночуйте, — киваю. — Спите. Музыку выключить, стеклянную тару убрать. Я закрою на это глаза. Но только один раз.

С этими словами я подхожу к телевизору и вырубаю его. Чувствую себя отвратительно. От кофе на голодный желудок мутит, голова чугунная.

— А где они будут спать? — у Кристины дёргается веко.

— Там, где ты им постелешь. Где простыни, знаешь.

— Нет! — в голосе Кристины прорезываются истеричные нотки. — Так нечестно! Ты… ты не должна была вернуться сюда!

Во рту привкус желчи. О чём она? Это не просто слова. Это — убеждение.

— Я вернулась домой, — сжимаю ручку двери ванной. — Иди. Спать. Или мне обзвонить родителей твоих друзей и сказать им, чем их дети тут занимаются?

— Крисик, не агрись, — бурчит Лика. — Меня предки дома запрут, если тётя Таня им стуканёт…

Кристина тяжело дышит.

Отворачиваюсь. Закрываюсь в ванной. Сердце гулко стучит.

Я хочу спать. Просто, чёрт возьми, спать. Не устраивать разборки, не убирать бардак за великовозрастными детинушками.

— На что ты подписалась, Таня?! Они же тебя используют?

— Мама, пойми, Кристина — сирота.

— Пусть её возьмёт Римма! У вас с Димой своя семья! Тебе самой надо рожать…

Вцепляюсь в край раковины. Мама, как же ты была права. А я не слушала. Распахнула крылья и укрыла бедную сироту. Я хотела быть хорошей. Любимой. Показать, как я могу заботиться о ребёнке.

Что ж, показала.

Гляжу на себя в зеркало. Ну и вид! Лохматая, волосы вьются. Они у меня курчавые от природы, но Дима всегда говорил, что мне идут прямые, вот и я тратила кучу времени на это…

Умываюсь. Я бледная как смерть. Губы плотно сжаты. В глазах — лихорадочный огонёк. Я выгляжу старше лет на десять.

Боже, что со мной стало?..

Закрываюсь в душевой кабинке. Слышу мельчайшие звуки. Голова гудит. Створка плавно скользит, тихо защёлкивается. Конечно, ведь она новая.

Мысль обжигает не хуже кипятка: а если Дима сделал всё это специально? Отремонтировал со мной дом, чтобы поселить сюда Аллу?..

Нет, не могу сейчас думать. Просто хочу лечь.

Выключаю воду. Вытираюсь. Накидываю халат. Выхожу из ванной и натыкаюсь на Кристину.

В доме тихо. Пока я принимала душ, все легли. Спят в гостиной и в свободных комнатах. У нас их пять, поэтому места хватает.

Кристина смотрит на меня покрасневшими от слёз глазами.

— Что? — спрашиваю негромко.

— Ты всё испортила! — выплёвывает. — Ты меня перед друзьями опозорила! Я теперь для них тварь и трепло. Со мной никто не будет дружить!

— А тебе нужны такие друзья, любовь которых надо заслуживать?

— Много ты понимаешь! — фыркает. — Сама дяде Диме в рот заглядываешь, прогибаешься.

— Кристина, — произношу медленно. — Ты забываешься…

— Это ты ничего не понимаешь! — срывается на визг. Оглядывается на друзей и исступлённо шепчет: — Дядя тебя не любит! Ты ему не нужна. Ты никакая, тёть Тань. Хреновая жена и мать… Да ты мне даже не мать!

Больно. Просто невыносимо больно. Я помню Кристину маленькой худенькой девочкой, которая осталась без родителей. И что бы ни говорила моя мама, тогда я не могла поступить иначе.

Кристине было восемь. Она плакала, боялась идти в школу. У неё даже начался энурез. Я водила её по неврологам, создавала атмосферу, слушала, понимала.

Что я сделала не так? Недоглядела? Перестаралась? Или…

Дядя тебя не любит.

Никаких «или». Кристина уже всё сказала. Она знает про Аллу. Все в курсе, кроме меня.

Кристина видит, что я молчу, и продолжает:

— Ты мне никто! Дядя… дядя разведётся с тобой и женится на Алле. Да!

— Давно ты знаешь? — смотрю на неё в упор.

— Давно! — вскидывает голову. — Мы праздновали с ней Новый год.

Удар. Очередной. Уже не выбивает почву из-под ног, но внутри снова что-то умирает. Сгорает в агонии, хотя, казалось бы, уже нечему.

Новый год. Я как раз дежурила в ночь. Отслойка, запущенное поперечное предлежание, антенатал.

— Это был лучший Новый год в моей жизни, — продолжает Кристина. — Мы поехали на турбазу, катались на «ватрушках». Алла разрешила! Она каталась с нами. А ты постоянно бубнишь, как старая бабка: «Крис, опасно, Крис, нельзя».

— Потому что мне не всё равно, — стараюсь как-то держаться. — Я забочусь о тебе…

— Да ты просто компенсируешь! — ухмыляется криво. — Используешь меня в качестве ребёнка. Только я не твой ребёнок, ясно! Ты даже родить не можешь, а у Аллы хоп и сразу двойня. А ты и дальше делай тесты…

Я даю ей пощёчину.

Коротко, хлёстко, больно. Так, чтобы почувствовала. Поняла.

Кристина нашла мой тест. Я совсем забыла выбросить его. А она нашла и решила поковыряться в моей ране.

— Ай! — Кристина хватается за щёки, испуганно смотрит на меня. Конечно, ведь её никто и пальцем не тронул, пока растил. — Ты меня ударила!

— Ударила, — киваю.

— Я на тебя заявление напишу! — Кристина заливается слезами. — Ты больная! Психованная. Хорошо, что дядя Дима теперь будет с Аллой. Она меня любит…

— Любить — не значит всё разрешать, — чеканю тихо. — И если ты ещё раз перейдёшь границу, мало тебе не покажется. Иди спать.

Я иду к себе. Притворяю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Моя ладонь горит, покалывает. В груди ворочается склизкий комок.

Может, я не должна была этого делать?

Нет. Должна была. Кристина привыкла, что ей всё сходит с рук, потому что всегда можно наябедничать доброму дяде Диме, который всё порешает и разрешит. А потом выговаривает мне за последствия.

Так, Кристина сделала пирсинг, после которого развилось воспаление.

Покрасила волосы в красный ядрёной краской, после которой у неё пучками вылезали волосы, и я год лечила её у трихолога с дерматологом.

Набила тату, которая разонравилась через неделю.

Дима разрешал, а я исправляла. Так было всегда.

Утром готовлю завтрак только для себя. Порывалась на автомате напечь на всех блинов, но остановила себя и ограничилась овсяноблином.

Кристина с друзьями дрыхнет. Пусть. Проспят — не мои проблемы.

Надо