Духи на двоих - Александра Ветрова Страница 6

Я засмеялась.

Сухо, жёстко, без радости.

— Ты хочешь, чтобы я сказала, что ты молодец? Что ты честен хотя бы в деталях? Паш, ты приехал не за этим.

— А за чем?

— Ты приехал посмотреть, как я здесь. Мучаюсь ли. Жалею ли. Хочу ли обратно.

Он промолчал.

— Не хочу, — сказала я. — Я не жалею. И не мучусь. Я свободна, Паша. Впервые за одиннадцать лет я дышу так глубоко, что у меня рёбра трещат.

— Ты влюбилась в него?

Это был главный вопрос. Не «простишь ли ты», не «будем ли мы вместе». А «влюбилась ли». Потому что для Павла измена была не в том, что он лёг в постель с другой. А в том, что я могла полюбить кого-то сильнее, чем его.

— Я не знаю, — сказала я правду. — Пока не знаю. Но я хочу это узнать. С ним.

Он смотрел на свои руки. Сильные, ухоженные руки банкира, который привык всё считать. Вероятности рисков. Проценты по кредитам. Шансы, что жена вернётся.

— Лена сказала, ты позвала её на свадьбу, — произнёс он после паузы.

— Позвала.

— Зачем?

— Чтобы она видела. Чтобы ты слышал. Я не хочу быть вашей тайной. Я хочу быть вашей явью. Той, которую нельзя игнорировать.

— Жестоко.

— Паш, — я повернулась к нему. Впервые за этот разговор — посмотрела в глаза. — Ты трахал мою лучшую подругу. Полгода. В моей постели? Или у неё?

Он опустил голову.

— У неё. И в машине. Никогда в нашей постели. Я клянусь.

— Твои клятвы мне больше не нужны. Но я хочу знать одно.

— Что?

— Как ты мог смотреть мне в глаза за завтраком?

Он не ответил сразу. Долго молчал, комкая в пальцах край пиджака. Наконец сказал — так тихо, что я едва расслышала:

— Я думал, ты не узнаешь.

— Это всё?

— Я думал, тебе всё равно.

Я встала.

— Мне не всё равно. Мне никогда не было всё равно. Ты просто перестал меня видеть, Паша. Ты видел функцию. Жена. Хозяйка. Человек, который погладит рубашки и не спросит, почему от тебя пахнет чужими духами.

Он поднялся следом. Коробка осталась у его ног. Я смотрела на него сверху — пропасть в одну ступеньку, но такую глубокую, как Марианская впадина.

— Что ты теперь будешь делать? — спросил он.

— Жить.

— С ним?

— С ним. Одна. По-другому. Я больше не планирую, Паш. Я просто живу.

— Это глупо, — сказал он с ноткой прежней уверенности, банкирской, просчитывающей. — Ты не знаешь его. Вы не были вместе десять лет. Он мог измениться.

— А ты изменился?

Он промолчал.

— Вот видишь, — сказала я. — Люди не меняются. Они просто показывают разные стороны. Ты показал мне свою. Мне не понравилось.

— Анюта, — его голос дрогнул. Впервые за много лет. — Я люблю тебя. Я сделал больно. Я дурак. Но я люблю.

— Любить — это не только чувствовать, Паша. Это поступать. Каждый день. Ты не поступал. Ты просто пользовался.

Он хотел что-то сказать. Открыл рот — закрыл. Потом достал из кармана ключи — наши старые, от квартиры, от дачи, от его машины, которую он разрешал мне водить раз в полгода.

— Держи, — сказал он, протягивая связку. — Ты забыла на комоде.

— Это не мои.

— Твои. Я сделал дубликаты. Всегда держал про запас.

Я взяла ключи. Подержала на ладони. Холодный металл, знакомый вес. Квартира, в которой я провела одиннадцать лет. Дача, на которой я сажала розы, а он их выкапывал, потому что аллергия. Машина, в бардачке которой я нашла духи на двоих.

— Не нужны, — сказала я и бросила ключи в коробку с вещами. — Забери.

— Аня…

— Забери, Паша. И уезжай. Дальше я сама.

Он стоял. Смотрел. Его лицо медленно, неохотно обретало знакомое выражение — холодное, расчётливое, закрытое. Маска, к которой я привыкла.

— Если ты передумаешь, — сказал он ледяным тоном, — дверь открыта.

— Нет, — сказала я. — Не открыта. Ты закрыл её сам. Полгода назад. Когда впервые поцеловал её. Остальное — просто агония.

Он развернулся. Прошёл к машине, не оборачиваясь. Сел за руль, не хлопнув дверью — Павел никогда не хлопал дверьми. Это было ниже его достоинства.

Машина завелась. Фары мигнули — прощание. И серая «Ауди» уползла по разбитой дороге, поднимая снежную пыль.

Я стояла на крыльце, пока она не исчезла за поворотом.

Потом подняла коробку — тяжёлую, неудобную — и понесла в дом.

Арсений ждал в прихожей. Без обуви, без куртки — значит, слышал всё или почти всё. Стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Смотрел не на меня — на коробку.

— Это твоя жизнь? — спросил он тихо.

— Картонная версия.

— Тяжёлая?

— Невыносимо.

Он забрал коробку из рук — легко, как пустую. Поставил её в угол прихожей.

— Хочешь, я выброшу это всё без тебя? — спросил он. — Чтобы ты не видела. Не вспоминала.

— Не надо, — сказала я. — Я сама разберусь. Когда буду готова.

— Тогда когда будешь готова.

Он не обнял меня. Не спросил, как я. Не сказал «всё будет хорошо». Он просто взял меня за руку — холодную, онемевшую — и повёл на кухню.

Там на плите кипел чайник. На столе стояли две кружки и блюдце с печеньем — обычным, дешёвым, «Юбилейным». Таким, какое покупали в магазине.

— Ты специально купил? — спросила я.

— Да. Ты любила их в универе. Я помню.

Я села. Обхватила кружку руками. Горячую, шершавую.

— Он сказал, что любит меня, — произнесла я, глядя в чай.

— Ты веришь?

— Я верю, что он так думает. Но это не любовь. Это привычка. Я была его привычкой.

— А я? — спросил Арсений. — Кем я буду для тебя?

Я подняла глаза.

Он стоял у стола, не садясь. Серьёзный, собранный, с этим его вечным полувопросом в глазах — «ну что, рискнёшь?».

— Ты пока никто, — сказала я. — И это самое страшное. Потому что с тобой можно всё начать с нуля. А с нуля — это страшно. Там нет инструкций. Нет гарантий.

— Гарантий нет, — согласился он. — Но есть обещания. Я не обещаю тебе вечной любви. Это для сказок. Я обещаю, что сегодня вечером буду с тобой. И завтра утром тоже. На большее меня не хватает.

— А послезавтра?

— Послезавтра — спроси послезавтра.

Я улыбнулась.

Впервые за три дня. Не вымученно, не из вежливости — реально, по-настоящему, сломала лицо в улыбку, которая вышла кривоватой, но живой.

— Ты изменился, — сказала я. — Раньше ты обещал всё и сразу.

— Раньше я был дураком. — Он сел напротив,