Пообещай мне это - Ханна Берд Страница 58

обещаю, что всё будет идеально. Такое горе не проходит. И, насколько я вижу, она несёт его в одиночку уже очень, очень давно. Но когда она всё-таки будет готова с тобой поговорить, вспомни, каково это — наброситься на неё, не проявив ни капли сочувствия к тому, что она пережила. Вспомни, каково это — судить слишком строго. Выбирать гнев вместо сострадания. Не повторяй свою ошибку.

Я стою на месте так долго, что ноги, кажется, готовы пустить корни. Мама не поднимает глаз и не объясняет, почему думает, что Лео страдала одна. Ведь её дочь должна была появиться уже после замужества. После того, как я вычеркнул Лео из своей жизни и не хотел слышать о ней ничего. Уж муж-то наверняка был рядом хотя бы сначала.

Гнев вспыхивает во мне, а мысли шепчут: А что, если этот ублюдок и правда дал ей страдать одной?

Будто почувствовав это, мама поднимает глаза, и её взгляд ложится на меня прохладным бальзамом, тушащим пламя злости: Не повторяй свою ошибку.

Коротко кивнув, я выхожу из комнаты и поднимаюсь по лестнице. Ставлю свой жалкий знак примирения перед дверью Лео. Несколько секунд стою, прислушиваясь — тишина. Никакого звука. После долгого колебания разворачиваюсь и ухожу, зная, что этого слишком мало, но всё же надеясь.

Глава двадцать девятая

Леона

Мои глаза жжёт от напряжения — я стараюсь рассмотреть хоть что-то при тусклом свете керосиновой лампы на тумбочке. Если включу верхний свет, конечно, смогу лучше видеть плинтусы, которые оттираю, но тогда свет просочится под закрытую дверь — и любопытные люди, не дай бог, захотят проверить, кто занял комнату, которая должна быть пустой.

Придётся довольствоваться лампой.

Кошмары стали хуже после разговора с Каллумом. Теперь во сне это не я не могу добраться до ребёнка, когда врач уносит его из палаты. Теперь я, с какой-то нечеловеческой силой, удерживаю руки Каллума, не давая ему броситься за нашей дочерью.

Пока эти образы давят на мозг, я начинаю тереть сильнее, будто могу хоть что-то очистить в этом чёртовом хаосе.

У меня был шанс всё ему рассказать — и я струсила. Убедила себя, что ему лучше не знать, а потом вселенная преподнесла мне мою карму на серебряном блюде. Эффективно, стоит признать. До садизма эффективно.

Погрузившись в мысли, я не слышу, как за спиной скрипит открывающаяся дверь. И, наверное, не услышала бы, как пружины кровати жалобно стонут под весом Шивон, если бы не обернулась, чтобы ополоснуть губку в ведре с тёплой мыльной водой.

— Господи! — выдыхаю я, роняя губку прямо в воду, обрызгав при этом себя. — Я же чуть не умерла от испуга.

— Всего чуть? — усмехается она. — Значит, привидения в нашем пансионе так и не появится. Повезёт в следующий раз.

Я морщусь и отвожу взгляд. На этой неделе я старательно избегала общения, пока разбиралась, что, чёрт побери, делать дальше. Или, если быть честной, пока пыталась смириться с тем, что придётся сделать.

Я должна рассказать Каллуму правду. А потом уйти. Оставаться здесь — значит лишь увеличивать боль, которую я всё равно причиню. Я не могу бесконечно тянуть время, проводить дни с Шивон и постояльцами, зная, что в итоге это всё только усугубит.

Она тяжело вздыхает — будто я произнесла всё это вслух. Я касаюсь губ мыльной рукой, проверяя, не подвели ли они меня.

— Знаешь, Леона, мой сын, конечно, упрямый осёл, но ведь с добрыми намерениями, — говорит она, перекладываясь на кровати. Я не оборачиваюсь. Не могу смотреть ей в лицо — не без риска выдать всё. — Он просто любит слишком сильно. Настолько, что эта любовь вырывается из-под контроля, и он делает или говорит то, чего не хотел бы. Понимаешь, о чём я?

Я прикусываю щёку изнутри. Слишком хорошо понимаю. Я сама была на другой стороне этой любви. Когда-то думала, что способна ответить тем же. Но не теперь.

— Каллум сказал, что ты потеряла ребёнка.

Ведро с водой чуть не опрокидывается, когда я хватаюсь за него, будто за спасательный круг. Оборачиваюсь к Шивон — и вижу на её лице выражение глубокого, настоящего понимания. Не вымученного сочувствия, как у медсестёр, принимавших Поппи, и не усталое сострадание, как у Каллума. В её взгляде — тихое понимание, такое же живое, как боль, которую я ношу.

Я киваю, потому что на большее не способна. Она отвечает мягкой улыбкой.

— Я догадывалась, что мы с тобой похожи. Хотя никогда в жизни не хотела бы оказаться права.

Наверное, на лице у меня написано недоумение, потому что она склоняет голову набок и хлопает ладонью по матрасу рядом. Я поднимаюсь, спина простреливает болью, но всё же сажусь рядом на скрипучие пружины.

Её морщинистая рука ложится мне на колено, я прикрываю её своей.

— Когда ты была здесь в первый раз, будто целую вечность назад, Каллум нехотя отвечал на мои звонки раз в месяц-другой, в редкие минуты, когда не был с тобой, — говорит она. Я пытаюсь перебить, извиниться, но её пальцы сжимают моё колено, и я замолкаю. — Он вообще-то всегда был замкнутым мальчиком, но в тебе было что-то особенное. Он бы с радостью кричал твоё имя с крыши, если бы мог туда добраться. Однажды я застала его после того, как вы вернулись из похода по Уиклоу. Каллум с воодушевлением рассказывал, как вы по очереди сажали на плечи десяток школьников с экскурсии, чтобы они могли заглянуть в гнездо птицы у подножья тропы. — Её губы трогает тихий смешок. — Он был без ума от тебя, знаешь?

Я качаю головой, глядя не на неё, а на обои. Они другие, не такие, как на чердаке. Тёмно-зелёные, с золотыми вьющимися узорами, они будто сжимают комнату, делая её меньше. Или, может, это просто я вдруг стала слишком большой. Слишком заметной.

— Не понимаю. Причём тут всё это?

Её ладонь на моём колене становится твёрже, будто она держится за меня, чтобы не утонуть.

— У меня был ещё один ребёнок. До Каллума, — говорит она. Её голос — словно гравий. Словно вода, застрявшая в горле. Словно судорожный вдох.

Я поворачиваюсь к ней — впервые за несколько дней вижу по-настоящему. Кожа вокруг глаз мягкая, изрезанная морщинами, но дух живой, как её изумрудные зрачки. Воспоминания, вспыхнувшие в ней, ярки и болезненные, будто всё это случилось вчера.

Для неё, наверное, так и есть. Как и для меня.

— Он не знает, — говорит она тихо, — и я