Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская Страница 57

— Люди меняются, — бормочу я банальность, чувствуя, как нарастает раздражение. Не на неё. На себя. На эту беспомощность. — Особенно когда у них есть причины.

— Причины, — повторяет она за мной, и её взгляд возвращается ко мне, острый, сканирующий. — Ты думаешь, у неё появились… серьёзные причины скрываться?

— Не знаю, Дениз, — отвечаю я. — Я перестал строить догадки. Это ведёт в никуда.

Она отступает, делает глоток вина. Но напряжение не спадает. Она что-то знает. Или подозревает. И эти странные, осторожные расспросы — не праздное любопытство. Это зондирование почвы. Она проверяет меня. На что? На опасность? На осведомлённость? На раскаяние?

— Прости, — говорит она вдруг, и её лицо смягчается, становится искренним. — Не хотела бередить. Просто… я с ней дружила. Мне тоже не по себе от этой тишины.

И в этот момент я вижу ясно. В её глазах — не просто беспокойство подруги. Там есть знание. Какое-то особенное, тяжёлое знание, которое она носит в себе и не может выдать. Оно заставляет её задавать эти вопросы, смотреть на меня с этой смесью жалости и настороженности.

Она видела её. Или говорила с ней. Или знает, где она. И знает что-то ещё. Что-то, что заставляет её молчать и в то же время мучительно пытаться понять мою реакцию.

Желание схватить её за руку и вытрясти правду почти физически. Но я сжимаю пальцы на бокале. Если я надавлю, она закроется окончательно. Я потеряю этот последний, хрупкий канал. Потому что теперь я уверен — Дениз не просто догадывается. Она находится в тихом сговоре с Катей.

— Я понимаю, — говорю я, намеренно расслабляя плечи, делая голос мягче. — И я ценю, что ты переживаешь. Но, пожалуйста… оставь это. Для твоего же спокойствия. Некоторые двери лучше не открывать.

Она смотрит на меня долго, будто пытаясь прочесть между строк. Видит ли она в моих словах предупреждение или признание собственного бессилия?

— Возможно, ты прав, — наконец говорит она, и в её тоне звучит капитуляция. — Ладно, хватит о грустном. Расскажи лучше, как ты собираешься обыграть этот ужасный фасад своей фабрики-кухни?

Мы возвращаемся к безопасным темам. К архитектуре, дизайну, финансам. Разговор течёт гладко, но прежней лёгкости уже нет. Между нами легла тень. Тень женщины, которая сумела разделить нас, даже отсутствуя.

Провожая её до такси, я целую её в щёку.

— Береги себя, сестрёнка.

— И ты, Демир. И… — она запинается. — Будь осторожен. Не только в бизнесе.

Она садится в машину и уезжает, оставив меня на холодном весеннем ветру с одной чёткой мыслью: Дениз что-то скрывает. И это что-то напрямую связано с Катей. И она боится, что это знание может навредить — ей, мне, или самой Кате.

Я остаюсь один на опустевшем тротуаре. Чувство глухой, беспомощной ярости охватывает меня. Ярости на себя. Я создал ситуацию, в которой моя собственная сестра не может мне довериться. В которой женщина, которую я… которую я не могу забыть, вынуждена скрываться так, что даже её друзья становятся хранителями её тайн.

Правда где-то рядом. Она в этом городе. Она в замкнутом круге молчания между мной, Дениз и призраком Кати. И я, со всей своей силой и влиянием, не могу до неё дотянуться. Потому что любой неверный шаг, любое проявление силы лишь докажет, что они правы, скрываясь от меня.

Я поворачиваюсь и иду назад, в пустой офис, в свою выстроенную из успехов и поражений клетку. Осознание горькое, как полынь: иногда знать, что от тебя что-то скрывают, — хуже, чем не знать ничего. Потому что это знание — подтверждение твоего статуса. Статуса изгоя в собственной истории. Статуса человека, от которого нужно защищаться. Даже тем, кто его любит.

Глава 52. Катя

Боль — это не метафора. Это вселенная. Она начинается где-то в самой глубине, тупой и далёкой, как гул подземного толчка. Потом нарастает, сжимая всё тело в тисках из плоти и огня. Она отнимает воздух, мысль, саму возможность быть чем-то, кроме этой боли.

Я сжимаю поручень кровати в предродовой палате, костяшки пальцев белеют. Между схватками есть короткие, обманчивые перемирия. В эти минуты я пытаюсь дышать, как учили на курсах. «Как собачка». Получается хрипло и прерывисто. В глазах плавают пятна света от слишком яркой лампы на потолке.

Страх живёт где-то рядом с болью, но отдельно. Он шепчет на ухо: «Не справишься. Слишком больно. Что-то пойдёт не так». Я гоню его прочь, но он возвращается в паузах, когда тело на секунду отпускает, а разум просыпается и успевает напомнить о страхе.

Потом всё ускоряется. Боль становится циклической, неумолимой, лишающей последних остатков контроля. Меня переводят в родзал. Ослепительный свет, металлический блеск инструментов, голоса врачей — чёткие, деловые, отстранённые. Они говорят обо мне в третьем лице. «Раскрытие хорошее. Готова. Давайте, мамочка, соберитесь».

«Собраться». Смешное слово. Я разобрана на молекулы, каждая из которых кричит от невыносимого напряжения.

Потуги — это уже не просто боль. Это древняя, животная команда. Тело само знает, что делать, оно выталкивает из себя жизнь, вопреки разуму, вопреки страху, вопреки всему. Я не кричу. Я рычу. Звук вырывается из самого нутра, низкий, хриплый, нечеловеческий. Я вся становлюсь этим усилием, этим тоннелем из муки, на конце которого — только темнота и обещание.

И вот — кульминация. Последний, разрывающий всё внутри толчок. Чувство пустоты, странной, почти шокирующей. И тишина. На долю секунды — абсолютная тишина.

Потом — крик.

Тонкий, яростный, живой. Он разрезает стерильную тишину родзала, как лезвие. Это не плач. Это — заявление. Первое слово, обращённое к миру: «Я есть!»

Слёзы текут из моих глаз сами. Я вся дрожу, измождённая, мокрая, пустая. И смотрю туда, куда смотрят все — на маленькое, сморщенное, лиловое тельце, которое акушерка быстро обтирает.

— Мальчик, — говорит кто-то. — Здоровый мальчик.

Его кладут мне на грудь. Тёплый, влажный, невероятно тяжёлый комочек жизни. Он кричит, размахивая крошечными сжатыми кулачками. Я прижимаю его к себе, и дрожь моя постепенно утихает, сменяясь волной тепла, которая разливается из точки соприкосновения наших тел по всему моему измученному существу.

Я смотрю на него. На его сморщенный лобик, закрытые глазки, идеальный маленький ротик. Он утихает, прислушиваясь, наверное, к стуку моего сердца — звуку, который знал все девять месяцев.

Все планы, вся гордость, все страхи — всё это отступает. Растворяется. Остаётся только это. Чудо. Совершенное, простое, вселенское чудо.

— Сын, — шепчу я, и голос мой звучит чужим, полным слёз и благоговения. — Мой сын.

Он открывает глазки. Темно-синие, мутные, ещё ничего