Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 53

— Вы всё передали? — спросила я.

— Да. Здесь копия искового заявления и приложений. Распишитесь, пожалуйста, в получении.

Расписаться.

Конечно. Очень хочется. Прямо сейчас возьму ручку и красиво подтвержу, что получила попытку отобрать у меня детей. Может, еще сердечко поставить? Или подпись с завитушкой, как в старых документах, чтобы Максим оценил женственность?

Я расписалась.

Почерк был кривой. Рука дрожала. Мужчина забрал свой экземпляр, кивнул и ушел к машине. Я смотрела ему вслед, пока черный автомобиль не отъехал от ворот.

Даня стоял рядом.

С мороженым в руке.

Шоколадный рожок уже начал таять и капал ему на пальцы, но он даже не замечал. Семейные обстоятельства, кажется, окончательно испортили ребенку удовольствие от мороженого в марте. Вот за это Максима надо было судить отдельно. За испорченное детское мороженое. И за всё остальное, конечно. Но мороженое тоже в список.

— Мам, — повторил Даня. — Он правда хочет нас забрать?

Я присела перед ним прямо у калитки. На холодную землю, между прочим. Зеленая юбка наверняка теперь собрала пыль, но в данный момент меня это волновало примерно так же, как судьба подарочного пакета Кристины. То есть никак.

— Он подал документы в суд, — сказала я осторожно. — Но это не значит, что кто-то сейчас придет и заберет тебя или Соню. Понимаешь? Суд — это долго. Там взрослые будут разговаривать, показывать документы, объяснять.

— А если суд решит, что мы будем с папой?

У меня внутри всё сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Вот он. Самый страшный вопрос. Тот, который я сама боялась произнести даже мысленно. А Даня сказал. Просто. Потому что детям не нужна юридическая осторожность. Им нужна правда, желательно такая, которая не убьет на месте.

— Я буду делать всё, чтобы вы жили со мной, — сказала я. — Всё, что можно. Юрист поможет. Бабушка поможет. Я работаю. Я не отдам вас просто так.

— А папа говорит, что у него квартира лучше.

Я замерла.

— Когда говорит?

Даня отвел взгляд.

— В сообщениях. Раньше. Он писал, что у нас дома своя комната, компьютер, игрушки. А у бабушки старый дом.

Я медленно вдохнула.

Так. Хорошо. Прекрасно. Значит, он уже не просто «тайком заберет», а аккуратно рекламирует детям квадратные метры. Чудесный отец. Следующим сообщением, наверное, пришлет сравнительную таблицу: у мамы — пироги, заяц и развод; у папы — квартира, компьютер и беременная Кристина в комплекте. Выбирай, сынок, не ошибись.

— Даня, дом — это не только стены и компьютер.

— Я знаю.

— У бабушки старый дом, да. Но там ты в безопасности.

Он кивнул.

— Я хочу с тобой.

Я обняла его.

Не у школьной калитки, не быстро, не с оглядкой на репутацию. Просто обняла. И он не отстранился. Стоял, прижавшись ко мне, с мороженым в одной руке и моим рукавом в другой. Восемь лет. Мой большой мальчик. Такой большой, что уже задает вопросы про суд. И такой маленький, что шоколад течет по пальцам, а он боится, что папа сделает его «старым ребенком».

— Тогда мы будем бороться, — сказала я.

— Ты же устала.

Я закрыла глаза.

— Очень. Но это неважно.

— Важно.

Я отстранилась и посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что если ты совсем устанешь, кто будет сражаться?

Господи.

Восьмилетний стратег. В пиджаке школьной формы, с шоколадной рукой и глазами, в которых было слишком много взрослого.

— Тогда ты будешь следить, чтобы я ела и спала, — сказала я.

— И мороженое?

— И мороженое.

— Тогда ты тоже купишь.

— Сейчас?

— У тебя семейные обстоятельства.

Ну вот. Аргумент универсальный. Можно открывать семейное кафе: «Семейные обстоятельства». В меню — мороженое в марте, пироги от бабушки, чай от нервов и суп, который надо есть, потому что мать в разводе, но желудок ни в чем не виноват.

Мы зашли в дом с конвертом, мороженым и ощущением, что на пороге к нам прилип еще один слой беды. Мама вышла из кухни, увидела мое лицо, потом конверт, потом Даню. Ничего не спросила. Просто сказала:

— Руки мыть. Потом за стол.

— Бабушка, там суд, — сказал Даня.

Мама моргнула.

Потом посмотрела на меня.

Я молча протянула ей документы.

Она взяла. Прочитала первую страницу. Лицо ее стало таким, что я даже немного пожалела бумагу. Если бы документы могли гореть от взгляда, иск Максима сейчас превратился бы в аккуратную кучку пепла прямо на коврике.

— Понятно, — сказала мама.

— Что понятно?

— Что суп сегодня будет с мясом. Всем нужны силы.

И ушла на кухню.

Вот за это я ее любила. У других людей в жизни кризис — они плачут, паникуют, ищут виноватых. Моя мама усиливает суп. Вообще, если бы государство управлялось моей мамой, у нас на любую чрезвычайную ситуацию был бы регламент: кипятить воду, варить бульон, фиксировать угрозы, детям компот.

После обеда Даня ушел в комнату к Соне. Сначала они спорили из-за зайца, потом притихли. Я подозревала, что Даня рассказывает ей всё своими словами. Очень хотелось вмешаться, отредактировать, смягчить, убрать слово «суд» и заменить на что-нибудь детское. Например, «взрослые будут разговаривать». Но я не пошла. Потому что Даня имел право говорить с сестрой. А Соня — слышать не только мою осторожную версию, но и его страх. Они дети одной семьи. Разбитой, да. Но одной.

Мы с мамой разложили документы на кухонном столе.

Толстая пачка.

Иск. Приложения. Характеристика Максима с работы. Выписка о доходах. Документы на квартиру. Фотографии детской комнаты в нашей квартире. Школьные грамоты Дани, которые он, видимо, тоже приложил, как доказательство отцовской пригодности. Очень мило. Ребенок получал грамоту за чтение, а отец теперь использовал ее в суде как строительный