Ирландский спаситель - М. Джеймс Страница 53

стою на коленях на полу в нелепом платье горничной. Я действительно хотела бы вернуться, даже если это просто для того, чтобы слушать более внимательно и убраться к чертовой матери из кабинета, прежде чем он смог меня поймать. Сожалеть о том, что меня поймали, на самом деле не значит сожалеть, но я надеюсь, что Александр не сможет заметить разницы. — Пожалуйста, не сердись. Я не должна была подглядывать. Мне так жаль, пожалуйста, не делай мне больно. Пожалуйста, прости меня, Александр, пожалуйста! Я не думала, что ты так разозлишься, это моя вина, я должна была слушаться. Я была плохой девочкой, пожалуйста, пожалуйста…

Слова слетают с моих губ, как только я начинаю, одно за другим, пока я не начинаю говорить так быстро, что едва могу дышать.

— Я знаю, ты не хочешь причинить мне боль, Александр, пожалуйста! Мне так жаль, мне так жаль, я не думала…

Я снова плачу слишком сильно, чтобы говорить, и моя голова наклоняется вперед, часть моих волос выбивается из-под чепца горничной и падает вокруг моего лица. Я смутно вижу, как он встает с дивана, и каждый мускул в моем теле сжимается от паники и необходимости бежать, спасаться, убегать. Но в то же время я не могу пошевелиться, застыв на месте, как кролик, попавший в ловушку.

— Ты права, я не хочу причинять тебе боль, малышка, — говорит он, его голос немного менее резкий. — Я не хочу быть жестоким с тобой. Но ты должна научиться повиноваться. Ты моя, моя милая куколка, мой питомец и ты должна научиться доверять своему хозяину. Ты должна научиться беспрекословно повиноваться мне во всем. И тогда… — его рука касается моей щеки, и я заставляю себя не отшатнуться. Но он не бьет меня. Честно говоря, он никогда этого не делал. Вместо этого его пальцы скользят под моим подбородком, поднимая мое опухшее и заплаканное лицо так, что я вынуждена смотреть на него. — Тогда ты снова будешь моей хорошей девочкой, не так ли, куколка?

Я безмолвно киваю, облегчение захлестывает меня, как захлестывающая волна. Он не причинил мне боли. Он едва коснулся меня. Возможно, я слишком остро отреагировала. Возможно, все, что я делала, приходя сюда, было безумной чрезмерной реакцией…

— Тебе придется снова заслужить мое доверие, — строго говорит Александр, убирая руку с моего подбородка. Он отступает назад, глядя на меня сверху вниз, и я вижу, насколько сильно он все еще возбужден. Он, должно быть, невыносимо тверд, до боли, но он даже не признает этого. Он не двигается, чтобы подстроиться или прикоснуться к своему твердому члену. Хотя я стою на коленях прямо перед ним, он не подает ни малейшего знака, что ожидает, что я это замечу, а тем более облегчу его, отсосав.

— Поскольку ты так сильно хотела быть в моем кабинете, — продолжает он, его голос понижается до обычного спокойного тона, ровного и хладнокровного. В некотором смысле отсутствие эмоций почти так же пугает, как и его гнев. Я хочу снова услышать, как он доволен мной, хвалит меня, говорит со мной таким добрым, ободряющим тоном, как он иногда делает. Его безразличие почти так же болезненно, как и его гнев. — Ты останешься здесь, на коленях, где стоишь, до обеда. Ты не должна двигаться, не стоять, не менять позы. Я приду и заберу тебя, когда придет время есть. Тебе понятно? — Александр делает паузу, и я быстро киваю, хотя мое сердце падает. Стоять здесь на коленях так долго будет мучительно больно, но могло быть и хуже.

Могло быть и хуже, мысленно повторяю я. Я знаю, насколько это точно. Стоять на коленях на ковре в качестве наказания, далеко не самое худшее, что со мной случалось.

— Иветт сегодня здесь не будет, — продолжает он, и я чувствую прилив счастья от этого, но это длится всего секунду. — Я хотел, чтобы ты поела за столом, как я планировал, поскольку ее не будет здесь, чтобы возражать. Но поскольку ты решила вести себя как непослушный питомец, я не вижу иного выбора, кроме как обращаться с тобой как с домашним животным, пока ты снова не заслужишь мое доверие и прощение. Итак, в качестве урока хороших манер, ты будешь есть из миски, которую я тебе принесу, здесь, на полу. И во время каждого приема пищи, будь то в твоей спальне или в столовой, ты будешь делать то же самое, пока я не скажу по-другому. Я ясно выразился?

Следи за своими манерами. Даже сейчас меня это раздражает, но, если бы я этому следовала… Ну, я бы не оказалась в таком положении. Я также не знала бы правды о том, сколько он заплатил за меня. И что по какой-то причине я стою для него такой невероятной суммы.

Я все еще не знаю, почему. И сейчас определенно не время пытаться выяснять.

Я молча киваю, новые слезы скатываются по моим щекам. За считанные минуты все между нами изменилось. Он возвышается надо мной, его лицо все еще мрачное и застывшее, хотя голос вернулся к норме. Он все еще сердит на меня. Он планирует заставить меня есть с пола, как непослушного щенка. Оставить меня здесь. Заставить меня подчиняться его командам. И часть меня, даже когда я чувствую, что мои глаза наполняются страданием и унижением, чувствует, как это покалывание распространяется по моей коже, вниз между бедер. Это дрожащее чувство, когда Александр нависает надо мной, сильный и доминирующий.

Мой хозяин. Мой владелец.

— Ответь мне, — резко говорит он, и я вздрагиваю.

— Да, — шепчу я. — Я поняла.

— Да, кто? — Рявкает он, и я поднимаю на него глаза, видя неумолимое выражение его лица.

— Да, сэр, — шепчу я.

Я чувствую необъяснимый прилив возбуждения, когда слова срываются с моих губ, и без трусиков ничто не может остановить это. Я чувствую его, липкое на своих бедрах, и по тому, как его глаза слегка расширяются, я думаю, он знает. Я вижу, как его член подергивается в штанах, толстый и твердый, в нескольких дюймах от моего лица.

Но он даже не прикасается к нему через хрустящую ткань своих брюк.

— Я узнаю, если ты пошевелишься, — строго говорит он. И затем, без единого слова или намека на то, что он заметил свое возбуждение, или подтверждения того, что он заметил мое, Александр выключает свет, поворачивается и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Оставляя меня в полной темноте.

* * *

Искушение прикоснуться к себе сильно, почти непреодолимо. Он не сказал мне, что я не могу. Он сказал встать на колени здесь, не вставая, не меняя позы. Но мне не нужно менять позицию для этого. Он даже не допускал такой возможности, но он знал. Он знал, что возбудил меня. Я видела, как расширились его глаза, как будто он заметил какое-то изменение в языке