Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко Страница 5

После завтрака открываю шкаф. Не по плану. Просто стою рядом и вдруг замечаю его так, как замечают старое пятно на стене: оно было всегда, но сегодня почему-то стало невыносимым. Распахиваю обе створки. Из шкафа на меня смотрит не пестрая палитра. Серое. Бежевое. Коричневое. Еще серое. Черное — не как цвет, а как отказ от цвета. Три юбки одного кроя: одна чуть темнее, две почти одинаковые. Блузки в ряд: белая, молочная, светло-серая, снова белая. Брюки прямые, темные, практичные. Чуть растянутый серый кардиган. Свитер цвета, который можно описать только как «хорошо, хоть не маркий». Пальто бежевое. Все куплено по акции, на размер больше, чтобы не обтягивало, не подчеркивало, не задавало вопросов.

Мой шкаф похож на архив осторожности.

Я провожу пальцами по плечикам. Ткань в основном синтетическая, гладкая, холодная, не мнется, не садится, не требует особого ухода. Вещи в моем шкафу подбирались лишь по одному принципу: минимум риска, максимум функции. В дальнем углу висит темно-синяя блузка с мелкими пуговицами. Та самая, которую я надела в день рождения. До этого она полтора года ждала случая в целлофане. Я сняла целлофан утром, расправила воротник, накрасила ресницы и пошла на завод. Никто не заметил, кроме Зинаиды Павловны.

Блузка красивая. Но теперь даже она выглядит не праздником, а документом о попытке. Когда у меня была последняя яркая вещь? Ответ приходит не сразу. Сначала — пустота. Потом запах старой прихожей, тетин голос, шуршание пакета.

Мне двенадцать.

Тетя Галя приехала из Москвы и привезла мне платье. Настоящее новое платье, не после двоюродной сестры, не «еще поносишь», не школьная форма. Ярко-красное, с белым воротником и маленькими пуговицами-вишенками по всей длине. Я помню его так отчетливо, будто держу сейчас. Плотный хлопок, чуть прохладный к коже. Белый воротник, который казался почти праздничным. Пуговицы — маленькие, гладкие, я провела по ним пальцем и подумала, что они похожи на конфеты. Я примерила платье в прихожей и встала перед зеркалом и впервые в жизни подумала: я красивая. Не «нормальная». Не «сойдет». Не «не хуже других». А красивая — просто потому что красный цвет сделал меня видимой, но тогда я еще не знала, что видимость может быть опасной.

Мама вошла в прихожую. Я помню, как у нее изменилось лицо. Не сразу. Медленно, будто кто-то внутри нее сложил бумагу по неправильной линии сгиба.

— Сними, — сказала мама своим привычно недовольным тоном.

Тихо. От этого страшнее, чем если бы крикнула.

— Мам, но тетя Галя…

— Сними, сказала. Ты похожа на проститутку. Галка себе подмену растит, а ты и рада.

Слово я тогда до конца не понимала, но поняла интонацию. Поняла, что тело в красивой вещи — это вина. Что цвет — это приглашение к наказанию. Что радость от собственного отражения нужно прятать так же быстро, как следы преступления. Я сняла платье. Его убрали в пакет, пакет — в антресоль. Что с ним стало потом, не знаю. Но с тех пор красное я больше не носила. Не принимала решения. Не давала обещания. Просто рука в магазинах сама обходила яркие вещи. Глаза не задерживались. Тело выучило урок раньше, чем голова успела его оспорить.

Стою перед шкафом и думаю: сколько таких уроков висит здесь на плечиках? Сколько цветов я не ношу, потому что когда-то кто-то назвал их стыдом? Сколько фасонов считаю «не моими», хотя на самом деле они просто запрещены старым маминым голосом?

Телефон коротко провебрировало на столе. Приложение знакомств. Пятнадцать мэтчей. Я открываю, но тут же закрываю, как будто там не мужчины, а налоговая проверка без предупреждения. Потом открываю снова. Мужчины пишут:

«Привет».

«Как дела?»

«Ты красивая».

«Познакомимся?»

Один прислал три точки и ничего после. Я смотрю на эти три точки дольше, чем надо. Они похожи на человека, который хотел что-то сказать и передумал. Такое родственное сообщение. Но я не знаю, что отвечать. Не в смысле слов, они у меня есть. Я умею писать: «Добрый день, направляю во вложении акт сверки за период…». Умею уточнять: «Прошу подтвердить получение». Умею мягко, но твердо: «Без оригиналов документов провести оплату не представляется возможным».

Но здесь нет оригиналов документов, регламента или правильного ответа в методических рекомендациях.

Открываю браузер. Ввожу: «как общаться на сайтах знакомств». Советы вываливаются бодрые, как люди, которым никогда не было стыдно существовать.

«Будьте собой».

Я зависаю на этом пункте. Будьте собой — это прекрасная рекомендация для тех, кто знает, где эта «собой» хранится. У меня, кажется, она лежит где-то в архиве без описи, между красным платьем и неиспользованным отпуском.

«Задавайте вопросы».

Какие? «Какой у вас ИНН?», «Какой горизонт планирования отношений?», «Есть ли просроченная задолженность по бывшим?»

На этом интересном моменте закрываю браузер. Это сложнее годового отчета. Открываю приложение снова. Один мужчина — сорок с хвостиком, усталое лицо, взгляд прямой — написал просто: «Привет».

Я отвечаю: «Привет».

Через минуту он пишет: «Как прошел день?»

Пальцы зависают. День только начался. Отпуск только начался. Жизнь, кажется, тоже пытается начаться, но пока зависла на стадии загрузки.

Пишу: «Только начался».

Он отвечает смайликом.

Я не знаю, какой смайлик поставить в ответ. Ставить улыбающийся — слишком дружелюбно? Подмигивающий — ужас. Сердечко — похороны. Большой палец — как ответ поставщику. Не ставлю никакого.

В этот момент звонит отец — это редкость. Ообычно отец звонит, когда мама попросила, но сама не хочет. Или когда нужно что-то, о чем удобнее попросить мужским голосом, чтобы выглядело не как мамино давление, а как семейная необходимость. Я беру трубку.

— Кир, привет, — голос хриплый, чуть смущенный. — Мать встретила Людку с твоего завода. Сказала, ты в отпуск ушла.

— Да, пап.

— Понятно. — Пауза. Я слышу, как он ищет нужный заход. — Ну и зачем? Ты же там нужна. Ты — главный бухгалтер! Тебе доверяют. Я бы на твоем месте не рисковал. Работа в наше нестабильное время — это главное.

Я смотрю в окно. Во дворе собака лает на голубя, птица лениво отходит на два шага, не улетает. Даже голубь увереннее меня в вопросе личных границ.

— Я имею право на отпуск по закону.

— Закон законом, — отец вздыхает. — А жизнь жизнью. Я вот помню, в девяностые ушел на больничный на месяц, вернулся — а меня уже и нет там. Место заняли. Сейчас ничегошеньки не меняется! А кадров стало только больше!

— Сейчас другое время.

— Другое, — вздыхя отец соглашается,