Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса Страница 45

В квартире стояла тяжелая, спертая тишина, нарушаемая лишь деликатным присвистом спящей рядом Аллы. Воздух был густым и пах вчерашними роллами, ее приторными духами и чем-то еще — едва уловимым запахом запустения. Рай в шалаше, как выяснилось, имел специфический аромат, напоминающий раздевалку в спортзале после соревнований.

Я осторожно, кряхтя, как столетний старик, сполз с дивана. Ноги затекли, спину ломило. Прошло чуть больше недели «свободной жизни», а я чувствовал себя так, словно разгружал вагоны. В голове навязчиво крутилась мысль, которую я гнал от себя, как муху: при Зое я спал на ортопедическом матрасе, а спина никогда не болела. Я был уверен, что это просто совпадение. Или психосоматика.

Я скосил глаза на настенные часы. Стрелки показывали 7:50.

Меня подбросило, как от удара током. — Семь пятьдесят?! В восемь тридцать я должен быть в офисе! Сегодня внеплановая планерка у Генерального! Виктор Сергеевич специально прилетел из головного офиса, чтобы устроить разнос за падение продаж. Опоздание — это смерть. Это расстрел на месте без суда и следствия.

— Зоя! — заорал я по инерции, путаясь ногами в колючем пледе и чуть не падая на пол. — Твою мать! Почему не разбудила?!

Тишина в ответ была такой плотной, что звенело в ушах. И тут я вспомнил. Зои нет. Будить меня некому. Я, как был в трусах, метнулся к шкафу. Рубашка. Главный атрибут моего успеха. Белый флаг, с которым я иду побеждать в корпоративных войнах. Полка с рубашками была пуста. Точнее, там лежала одна. Голубая. Та самая, которую я носил вчера. Воротник у неё был уже серым, а под мышками — запах, который не перебьет никакой «Dior». — Черт...

Я вспомнил. Уходя, Зоя оставила стопку мятых рубашек на тумбочке. Я в порыве гнева запихнул их в корзину для белья в ванной. Я метнулся в ванную. Вытряхнул корзину. Вот они. Пять штук. Все они лежали на дне корзины несколько дней. Под влажным полотенцем Аллы, которое она бросила сверху. Они не просто были мятыми. Они были влажными и пахли сыростью.

Я стоял над этой кучей тряпья и чувствовал, как паника ледяными пальцами сжимает горло. — Алла! — заорал я. — Алла, проснись! — Ну чего ты орешь? — она недовольно высунулась из-под курток. — У меня проблема! Нет чистых рубашек! — Ну надень футболку. — Какую футболку?! Я директор! Вставай! Помоги мне! Надо погладить!

Она села. Взлохмаченная, с отекшим лицом (соевый соус на ночь — зло). — Ты больной? — спросила она тихо. — Ты будишь меня, чтобы я тебе рубашку гладила? — Да! Ты женщина! Ты должна помогать! — Я никому ничего не должна. Я не умею гладить мужские сорочки. Там эти... уголочки. Я испорчу. И вообще, я вчера ноготь сломала.

Она упала обратно на подушку. Я остался один. Я схватил самую приличную рубашку (белую, «Henderson»). Побежал в гостиную. Достал утюг. Тот самый, который Зоя назвала сломанным, а я считал рабочим. Включил. Руки тряслись. Я опаздывал. Я положил сыроватую рубашку на доску. Провел утюгом. Складка не уходила. Я нажал сильнее. В панике, не думая, выкрутил регулятор на максимум. Хлопок. Шерсть. Я нажал кнопку пара. Утюг издал зловещее шипение и плюнул накипью. Рыжие, ржавые крошки вылетели из сопел и впитались в белую влажную ткань. — А-а-а!!! — взвыл я.

Пятно расплылось на груди. Но это было не все. От перегретого металла ткань пожелтела. Огромное, уродливое, подпаленное клеймо прямо на груди. Рубашка была не просто испорчена. Она была уничтожена. Казнена.

Времени на эксперименты не было. Я надел вчерашнюю, вонючую голубую рубашку. Сверху натянул джемпер, чтобы скрыть серый воротник. Пиджак застегнул на все пуговицы. В офисе было жарко. Я потел. Я чувствовал себя бомжом, который украл костюм.

* * *

Я влетел в переговорную в 9:15. Опоздание на сорок пять минут. Во главе длинного стола сидел Генеральный — Виктор Сергеевич. — А вот и наш главный керамист, — голос Генерального был тихим, вкрадчивым, но от этого еще более страшным. — Мы уж думали, вы, Аркадий Петрович, решили сменить сферу деятельности. — Прошу прощения, Виктор Сергеевич, — я попытался изобразить уверенную улыбку, проходя к своему месту. — Форс-мажор. Авария на Ленинградке. — Надеюсь, авария не с вашей головой? — Генеральный внимательно посмотрел на меня поверх очков.

Я сел, стараясь вжаться в кресло. Взгляд Генерального скользнул по моему лицу (трехдневная щетина, которую я выдавал за стиль), спустился ниже... и остановился на воротнике, предательски выглядывающем из-под джемпера. — Вы выглядите... помятым, Аркадий Петрович, — брезгливо заметил он. — У нас здесь совещание директоров, а не встреча выпускников после недельного запоя. От вас, простите, пиццей пахнет на весь кабинет. — Я... — я покраснел так, что уши, казалось, сейчас задымятся. — Я работал всю ночь. Над стратегией. Не успел переодеться. — Стратегией поедания пиццы? — уточнил Генеральный. — Приведите себя в порядок к следующему разу. Если он будет. Садитесь и молчите.

Я вжался в кресло, мечтая провалиться сквозь пол прямо в подвал, к крысам. Там было бы уютнее. Рядом сидел Сашка, начальник логистики, мой давний конкурент и завистник. Он наклонился ко мне и шепнул, дыша мятной жвачкой: — Аркаша, ты чего? Жена утюг пропила? Или из дома выгнала? Видок, брат, реально как у бомжа с вокзала.

Я чувствовал себя голым. Всю жизнь я считал, что мой статус, мой лоск, мое уважение в коллективе — это моя личная заслуга. Мой ум, моя харизма, моя порода. Но сегодня, пряча глаза от шефа, я вдруг с леденящим ужасом понял: мой статус — это заслуга Зои. Это она крахмалила эти чертовы воротнички, создавая мне ореол успешности. Это она следила, чтобы костюмы висели в чехлах. Это она выгоняла меня из дома вовремя. Я был королем, которого играла свита. И без свиты король оказался просто потным, плохо пахнущим мужиком в мятой тряпке. Эта мысль была не просто унизительной. Она была страшной. Она подрывала сами основы моего существования.

* * *

Я вернулся домой, разбитый и опустошенный, мечтая о тишине, покое и, может быть, о тарелке горячего супа, который волшебным образом материализуется на плите. Но меня ждал «сюрприз». Из-за двери доносилась громкая, вульгарная поп-музыка и женский смех. Я открыл дверь.