Эксклюзивные права на тело - Саша Кей Страница 44

К подонку за дверью присоединяется еще один.

Я слышу его голос. Он принадлежит тому, кто ударил меня в машине.

— Как там наша краля?

— Заткнулась. Осмысляет, небось. Меня напрягает, что она нас видела.

Я холодею. Эта фраза не предвещает мне ничего хорошего.

— Ну и что? — хохотнув, спрашивает другой. — Кому она расскажет. Хозяйка сказала, что или отдаст ее Зинину или подарит знакомому с Кавказа. При любом раскладе, после того, как ее поимеют вскладчину, говорить ей будет не с кем.

Цепенею от этих слов, сказанных так легко.

Мне никто не поможет. Никто не знает, что я здесь.

И даже Яр, скорее всего, подумает, что я выкинула-таки глупость и попыталась от него сбежать из-за дури, которую я ему демонстрировала.

Участь, уготованная мне, кошмарна. Я рыщу по комнате, утопающей в сумерках в поисках средства защиты или, если все будет плохо…

Но нет даже зеркала, которое можно разбить, чтобы воспользоваться его осколками.

И как будто мало того, что происходит и будет происходить, ударивший меня ублюдок самодовольным тоном предлагает второму:

— Я думаю, ей не помешает напоследок полежать под настоящим мужиком…

— А если хозяйка вернется? — не отказывается подельник.

— Не сегодня точно. Но ты прав, пойду-ка я все запру. И пивка прихвачу. Пиво нам, бутылку в нее, — погано ржет тот.

Меня колотит. Я подрываюсь и мечусь по комнате. Слышу, как снаружи музыка становится чуть тише, но все же недостаточно, чтобы ее перекричать. Лязг железной двери как поминальный звон.

Все, на что хватает моей соображалки, попытаться забаррикадировать дверь.

Остается только надеяться, что хлипкая мебелюшка задержит моих тюремщиков хоть ненадолго.

Когда я пытаюсь сдвинуть комод, становится понятно, что мой будущий насильник вернулся.

— Готовься получить удовольствие, — гогочет он.

Глава 46

Господи… Этот чертов комод, единственная массивная вещь в комнате, и я не могу его сдвинуть. Не успеваю.

И под рукой не ничего, что могло бы послужить мне для зашиты. И бегун из меня сейчас никакой. Перед глазами все плывет, подвернутая нога ноет. Взгляд падает на обувь. Я стаскиваю босоножки, поудобнее перехватывая ту, что пока еще имеет каблук.

Под скрежет проворачивающегося в замочной скважине ключа, я на цыпочках иду к двери и встаю так, чтобы, распахнувшись, она хотя бы ненадолго скрыла меня от взгляда вошедшего.

Может, получится выскользнуть.

А если нет…

Мгновение растягивается. Дверная ручка поворачивается, кажется, целую вечность.

Женский крик, прозвучавший внезапно и даже перекрывший музыку на улицу, чуть не заставляет меня выронить босоножку, выдав свое местоположение.

Ручка замирает.

— Слышал? — за дверь, похоже, крик проник тоже.

— Это не наша. Похуй, — не впечатляется второй.

Но им все-таки приходится отложить свои намерения, потому что по ушам бьет оглушающий металлический грохот. Будто кто-то железным тараном пытается вынести ворота.

— Пойдем-ка посмотрим кто такой борзый, — я слышу, как тот, кто собирался доставить мне «удовольствие» сплевывает. Свинья.

Щелк-щелк. К моему отчаянию замок опять запирают.

Шаги удаляются, а я сползаю по стене. Руки дрожат.

И тут меня озаряет.

Сейчас за воротами будут люди, я могу покричать. Оттуда они могут меня услышать.

И горько хмыкаю. Покричать. Исповедь Корельского облегчила мою проблему, но не устранила. Я могу хрипеть и шипеть, но до полноценного крика мне далеко. И ведь понимаю, что дело в голове, не в горле. Понимаю, что от этого зависит моя жизнь.

Я не должна быть тряпкой. Я должна хотя бы попробовать. Отбрасываю босоножку. Я уже слышу резкие голоса снаружи. Поднимаюсь, морщась от прострела в щиколотке, врубаю свет и подхожу к окну.

Фонари, закрепленные за каменном заборе, освещают за воротами черные хищные морды автомобилей. Трех и больше, мне не все видно. Мои тюремщики еще только идут к калитке, а несколько фигур в черном уже взбираются на ограду.

— Вы там охуели, пьянь? — орет самый мерзкий из двоих.

Из машин начинают выходить мужчины.

— Открывай, — визжит женщина, я ее не вижу, она, видимо, у самого забора.

Ублюдок затыкается.

Стоит ему открыть калитку, как его сметает с ног черная тень и, заломив руку, усаживается сверху, возя урода лицом по плитки под смачный мат. Его подельник пытается дать деру, но на него спрыгивает один из тех, что балансировал на заборе.

Все происходит так быстро, что я даже забываю, что собиралась кричать.

И тут же исправляюсь. Мои хрипы вряд ли слышны во дворе, который заполняется людьми. И прижимаюсь трясти решетку и стучать по водоотводу.

Фигура, появившаяся одной из последних, мгновенно поднимает на меня глаза.

Яр.

Господи! Яр! У меня текут слезы.

Корельский, отмахиваясь от каких-то вопросов, стремительными шагами идет к дому. Две минуты проходит, не больше, и дверная ручка снова дергается, только на этот раз меня затапливает облегчение. Дверь не поддается.

— Эмма, — металлический голос командует, — не стой возле двери. Считаю до трех. Раз, два, три…

И на счет «три», Яр вышибает дверь. Повиснув на одной петле, она впускает Ярослава.

Хромая, я бросаюсь к нему, сотрясаясь от беззвучных рыданий, вцепляюсь ему в руки, хочу буквально вжаться в него.

На секунду он отстраняет меня и разглядывает меня.

У него страшное лицо. Каменное выражение, абсолютно пустые глаза, от Яра веет лютым холодом. И мне становится страшно. Только в эту секунду я, пожалуй, начинаю верить, что он был отморозком в юности.

Мгновение, и его пальцы до боли стискивают мои плечи, впечатывают в каменную грудь так, что не вздохнуть. Но меня все устраивает. Родной запах. Родной псих. Безопасность.

Приблизительно такая больная цепочка выстраивается в моих мыслях.

Меня даже не пугает, что, обхватив Яра в ответ, я чувствую, что у него под мышкой кобура, которую я не заметила сразу на фоне черной футболки.

Мы стоим, не разлепляясь. Я всхлипываю в футболку на ходящей ходуном груди. Яр тоже не торопится ослабить хватку.

— Где Корельский? — сквозь женский скулеж доносится до нас сиплый окрик с улицы?

— Ярослав Андреевич? — это уже откуда-то изнутри.

Яр разжимает пальцы, убирает с моего лица волосы, берет за руку и молча ведет за собой. Я припадаю на одну ногу, и, дернув щекой, он подхватывает меня на руки. Я обвиваю его шею и молюсь, чтобы все это поскорее закончилось.

Спустившись вместе со мной на первый этаж, он кивает