Порочные цели - Мила Кейн Страница 43

Уэйд выглядел потрясенным.

— Почему?

Я подобрала слова.

— Потому что это неискренне… по крайней мере, иногда. Я имею в виду, можно говорить красивые слова и играть любую роль… но поступки говорят громче слов. То, что мужчина говорит, для меня не так важно, как то, что он делает.

Уэйд, похоже, был озадачен моим ответом. Я снова повернулась к игре. Команда соперников готовилась нанести удар по воротам. Маркус следил за их приближением, всё его тело было напряжено в ожидании. Он раскачивался из стороны в сторону, пытаясь угадать, куда они направят шайбу.

Как же это должно быть страшно, подумала я, — ждать, когда на тебя несется целая команда здоровенных хоккеистов? Знать, что они бросят в тебя что-то твердое и болезненное, и понимать, что ты должен двигаться навстречу, а не убегать? Дедушка всегда называл позицию вратаря в хоккее самой одинокой. Теперь, когда под шлемом был тот, о ком я заботилась, я понимала почему.

Заботилась? Я резко вдохнула, пальцы сжались, а затем вскочила на ноги вместе с остальными болельщиками «Геллионов», когда Маркус в последний момент протянул руку и кончиком перчатки едва задел шайбу, — ровно настолько, чтобы отправить ее по другой траектории, мимо ворот.

Да, я действительно заботилась о нем. Это было невозможно отрицать, даже в собственных мыслях. Мой восторг от того, что Маркус совершил невозможный сейв, сменился тревогой, когда сразу после этого началась драка. Игрок соперников толкнул Маркуса в грудь, и Маркус ответил ему тем же. Через несколько секунд «Геллионы» уже набросились на команду противника, пока огромный защитник с фамилией Андерсон на спине оттаскивал Маркуса от потасовки. «Геллионы» явно знали золотое правило хоккея: защищай вратаря.

Тяжесть легла на мои плечи, и я вздрогнула. Я так сосредоточилась на игре, что забыла о необходимости поддерживать беседу с Уэйдом. Я повернулась и обнаружила его руку, лежащую на мне. Я удивленно моргнула, шокированная его поступком.

— Ты, похоже, замерзла. Здесь очень холодно, — сказал он, бросив мне полуулыбку, которую, я уверена, оттачивал перед зеркалом.

— Мне не холодно, — возразила я и ждала, пока он уберет руку.

Он усмехнулся.

— Все нормально, я не против. Я могу поделиться теплом.

Громкий свисток с катка заставил меня снова обратить внимание на игру.

Маркус вырвался из захвата Андерсона и ринулся в драку. Он снял перчатки – это остановило матч. Его тренер кричал на него, все игровые действия прекратились. Судья стоял прямо перед ним, но Маркус даже не смотрел на него, пока тот его отчитывал.

Он смотрел на меня.

Снова прозвучал свисток.

— Черт, пять минут штрафа. Надеюсь, его не удалят с игры, — пробормотала Салли рядом со мной.

Внезапно атмосфера на льду накалилась. Снять перчатки для вратаря – это серьезное нарушение. Маркус начал спорить с судьей, но тут подошел Андерсон и что-то сказал ему. Судья кивнул, и напряжение спало. Маркус взял перчатки у Андерсона и кивнул в ответ.

— Пять минут на скамейке штрафников, но Беккет отбывает штраф за него, — пробормотал Билл.

Маркус вернулся к воротам, в то время как Беккет Андерсон направился на скамейку штрафников. Прозвучал свисток, и игра возобновилась.

Я вспомнила о руке Уэйда на моем плече. Фу. Быстро сбросила ее и сделала равнодушное лицо.

— Мне правда не холодно, — сказала я, задаваясь вопросом, почему, черт возьми, я должна извиняться за то, что не хочу его прикосновений, которых никогда не просила.

Не должна. Хватит оправдываться перед теми, кто этого не заслуживает. Хватит вообще оправдываться. Слова Маркуса, сказанные на днях, пронеслись в голове. Он был абсолютно прав.

— И, если честно, мне неприятно. Если я замерзну, то надену свитер, — сказала я Уэйду, заставив себя встретиться с ним взглядом.

— Ладно, как скажешь, — ответил Уэйд, явно раздраженный моим отказом.

Я кивнула и повернулась обратно к игре, чувствуя, как бешено стучит сердце. Это была мелочь, крошечное проявление твердости, но все равно было чертовски приятно.

20.Маркус

— Держи. — Беккет швырнул в меня пакет со льдом из ведра.

Я вовремя увернулся, и он пролетел мимо моего лица.

— Спасибо, придурок, — пробормотал я, все еще на адреналине после игры. После матчей всегда сложно остыть, но сегодня был какой-то особый уровень.

— Что с тобой? — Кейден сделал большой глоток из бутылки с водой.

Мы были в раздевалке, наполовину сняв экипировку, потные и вымотанные. Парни выплеснули свою энергию на льду и избавились от собственных демонов, но я был еще более взвинчен, чем до игры.

— Проигрывать как жалкие лузеры – не та причина, по которой я играю. Может, для тебя это нормально, — огрызнулся я на него. Я никогда не огрызался на друзей. Я был тем самым непринужденным парнем в компании довольно вспыльчивых ребят, и скрывал свою ярость и разочарование в мире с помощью юмора.

Но сегодня, когда Ари стояла на трибунах – красивая, словно картинка, в цветах «Геллионов», с невинной улыбкой, пока этот чертов профессор Казанова держал свои руки на ее плечах? Я взбесился.

Я опустился на скамейку и прижал пакет со льдом к распухшей руке.

— Ты остановил игру, Маркус. И, кажется, я знаю, кто был проблемой, — задумчиво произнес Беккет.

Я бросил на него мрачный взгляд.

— Почему бы тебе не делать свою гребаную работу и не защищать вратаря, Андерсон?

Он пожал плечами.

— Судя по сегодняшнему дню, мое время было бы лучше потратить на защиту другой команды.

— Ты жаждал крови, а это не в твоем стиле, по крайней мере, на льду, — добавил Ашер, прислонившись к шкафчику и наблюдая за мной прищуренным взглядом.

— Ну так, может, вы все попробуете отвлечься от собственных драм, наконец, поймете, что я не тот, за кого меня принимаете, и перестанете считать меня гребаным клоуном. — Я швырнул пакет со льдом вместе с экипировкой и направился в душ.

Горячая вода хлынула на меня, и я впервые за несколько часов сделал глубокий вдох. Какого хрена я творил? Кричал на друзей и сливал игру? В хоккее снять перчатки – это серьезный проступок, а я никогда не терял самообладания подобным образом. Я заставил себя сделать еще один долгий, глубокий вдох, втягивая влажный пар в легкие. Это был не я. Я не давал волю гневу и не чувствовал себя бессильным. Никто никогда