Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 43

во мне просыпается не светская разведенная дама. Во мне просыпается мать. Та самая, которая может голыми руками вытащить ребенка из лужи, отмыть пластилин с кота, не спать трое суток при температуре и при необходимости перегрызть горло новой реальности, если та слишком близко подошла к детям.

— Никогда, — сказала я тихо.

Кристина моргнула.

— Что?

— Вы никогда не станете им матерью, второй мамой, новой семьей или кем вы там себя представляете. Вы можете стать женой Максима, можете родить ему ребенка, можете жить в той квартире, можете пить кофе из моей кружки, если он не выбросит. Но мои дети — не место, которое освободилось после моего ухода. Они не приложение к мужчине. Не бонус к нему. Не мебель из старой семьи, которую можно перевезти в новую.

Она побледнела.

Я шагнула ближе к калитке.

— И если вы еще раз появитесь у школы, сада, дома моей матери или попытаетесь передать им подарки, я включу запись, вызову полицию, юриста, опеку, пожарных, соседку Лидию Павловну с бигуди, кого угодно. Но к детям вы не подойдете.

— Вы угрожаете беременной женщине?

— Я защищаю своих детей. Разница большая. Запомните, пригодится.

Тишина.

Кристина смотрела на меня, и в ее глазах наконец-то не было мягкости. Была злость. Чистая, взрослая, очень человеческая злость. И, как ни странно, с такой Кристиной говорить было проще. Без этой сахарной оболочки «я по-хорошему». Вот она настоящая. Испуганная, уязвленная, беременная, влюбленная или считающая себя влюбленной, и злая на жену, которая почему-то не рассыпалась красиво и не уступила сцену.

— Максим всё равно будет с нами, — сказала она.

Я пожала плечами.

— Забирайте.

Она дернулась, будто я ударила.

— Вы так легко говорите.

— Нет. Не легко. Просто я наконец поняла, что мужчина — не приз. Особенно если он изменил беременной одной и женатой на другой.

Кристина вскинула голову.

— Он не изменял мне.

Я посмотрела на нее.

— Вы уверены?

Вот это было жестоко.

Я знала.

Но сказала.

Потому что правда иногда бывает не красивой, не мягкой и не своевременной. Зато полезной. Как йод на разбитое колено. Щиплет мерзко, зато потом, может быть, не загноится.

Кристина отступила на шаг.

Потом развернулась и пошла к дороге. Быстро. Плечи прямые, каблуки стучат по асфальту, подарочный пакет болтается в руке. И почему-то мне стало ее жалко. На одну секунду. Потому что она уходила не победительницей. Она уходила женщиной, которая пришла забрать место, а получила вопрос, на который, возможно, не хотела знать ответ.

Но жалость быстро прошла.

В доме всхлипнула Соня.

И всё. Жалость закончилась.

Мама сразу пошла внутрь, а я осталась у калитки. Просто стояла и смотрела в сторону, куда ушла Кристина. Небо было темное, воздух холодный, руки у меня дрожали. Не красиво дрожали, а мелко, противно, как после высокой температуры.

— Вы в порядке? — спросил Кирилл Сергеевич.

Я повернулась к нему.

И почему-то рассмеялась.

Нет, ну правда. В порядке? Мой муж изменил, любовница беременна, дети травмированы, свекровь считает меня никому не нужной, бывший угрожает, у меня первый рабочий день, рюши под жакетом и новая фамилия на пропуске. Конечно, я в порядке. Просто образцовый порядок. Почти как в шкафу, если его не открывать.

— Нет, — сказала я честно.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Вы хотя бы не врете.

Я снова усмехнулась. Уже тише.

— Вы странно утешаете.

— Я не утешаю.

— Я заметила.

Мы помолчали.

Очень странное молчание. Не неловкое, хотя ему полагалось быть неловким. Начальник и сотрудница у калитки после сцены с беременной любовницей мужа. Если где-то есть учебник по корпоративной этике, он сейчас сам себя закрыл и ушел в отпуск.

— Кирилл Сергеевич, — сказала я. — Спасибо, что… не уехали.

— Вы были не дома.

— Уже была.

— Не внутри.

Я посмотрела на него.

Он говорил просто. Но в этой простоте было что-то такое, от чего снова захотелось плакать. Потому что он дождался не формально. Не «довез до адреса». Он ждал, пока я окажусь за дверью. В безопасности. А я так давно не была объектом простой человеческой заботы без условий, что теперь не знала, что с ней делать. Хотелось одновременно поблагодарить, сбежать и сказать, что мне не нужна помощь. Последнее было бы враньем. Нужна. Очень.

— Идите к дочери, — сказал он.

— Да.

— Завтра в девять.

Я невольно улыбнулась.

— Даже после этого?

— Особенно после этого. Вам нужна работа.

— Да.

— Значит, приходите.

Он развернулся к машине.

И тут я зачем-то сказала:

— Она беременна.

Он остановился.

Не обернулся сразу.

— Я слышал.

— Я просто… — Я замолчала, сама не понимая, зачем начала. — Девять недель. А он вчера говорил, что это не серьезно.

Власов повернулся.

Его лицо в полумраке было жестким. Очень. Не злым на меня. Скорее… собранным.

— Это не о вас, — сказал он.

— Что?

— Его ложь. Ее беременность. Их договоренности. Это не оценка вашей ценности.

Я отвернулась.

Поздно.

Слишком поздно.

Потому что именно туда и ударило. Не в брак даже. А в ту мою часть, которая уже вчера смотрела в отражение духовки и думала: конечно, она лучше. Молодая, легкая, без детских колготок, без синяков под глазами, без рюш на блузке, без списка покупок. А теперь еще и беременная. Новая. Та, которая может дать ему то, что когда-то давала я: ожидание, живот, будущего ребенка, семью с чистого листа.

А я? Я уже использованная версия. С двумя детьми, старым костюмом и разводом в процессе.

— Похоже на оценку, — сказала я тихо.

— Только если оценщик идиот.