Бывшие. Измена в прошлом? - Ирина Суздалева Страница 43

двери, но останавливается, оборачиваясь. Его взгляд становится серьезнее. — И надеюсь, на этот раз ты не сбежишь, — подмигивает он, но в глазах с легкостью считывается предупреждение. — Ладно, я пошел работать, а ты не забудь чай попить. И пирожное съесть. Силы тебе понадобятся, — Дима ловко сует мне в руки ту самую коробочку, которую отобрал у Дениса. Его пальцы на мгновение касаются моих. Миг, и его губы касаются моей щеки. Легко, почти невесомо, неловко. — До вечера, невеста, — бросает он на ходу и исчезает за дверью, оставив меня стоять посреди кабинета с коробкой в оцепеневших руках и щекой, где еще чувствуется призрачное тепло его поцелуя.

Растерянность — вот, что я испытываю. Полную, абсолютную. Опускаюсь на старый потертый диванчик в углу — мое убежище за последние три года, свидетель бессонных ночей и тихих слез. Ставлю коробку на колени. Дрожащими пальцами открываю ее. И правда… корзиночка. Слоеное тесто, нежный сырный крем, темные ягоды голубики, припудренные сахарной пудрой. Мое самое любимое пирожное… когда-то.

В груди что-то болезненно сжимается. Не от ностальгии. Не от радости. Какая-то тяжелая, незнакомая смесь вины, растерянности и… страха стискивает грудь в болезненном спазме. Страха перед хаосом, в который превратилась моя жизнь, когда появился Денис. Страха перед этой игрой с Димой, которая начинает ощущаться слишком реальной. Страха перед собственными чувствами, которые, как казалось, были давно похоронены, а теперь копошатся под грудой разбитых надежд. Давно мне не было так тяжело и… непонятно. Что я чувствую? Злость на Дениса за его возвращение? Раздражение на Диму за его выходку? Стыд перед коллегами? Или что-то еще, более глубокое, темное — обиду, которая все еще жалит, как незажившая рана? Денис просто так… отказался от меня. От нас. От всего, что строили годами. Принял развод как данность. Почему? Неужели его слова там, в палате, о сожалении, о любви — лишь игра отчаяния, когда смерть заглянула в глаза? Чего он хочет теперь? Зачем втерся обратно в мою жизнь, если три года молчал?

Вопросы крутятся в голове, как осенние листья в вихре, не находя ответа. Беру пирожное, отламываю кусочек. Сладкий сырный вкус разливается по языку, но не приносит утешения. Он напоминает о прошлом. О Денисе, который когда-то знал все мои слабости. О Диме, который неожиданно… тоже узнал что-то обо мне. Откуда? От Кати?

Мысли прерывает резкий, вибрирующий звук. На автомате достаю телефон из кармана брюк. Экран светится в полумраке кабинета. Номер знакомый, но текст сообщения заставляет сердце остановиться, а потом забиться с бешеной силой, ударяя в виски:

Жду тебя в парке. Недалеко от заднего входа. Если нужно, я прожду тебя весь день.

Глава 40

У меня есть тысяча причин, почему я не должна никуда идти.

Тысяча дел в больнице: истории болезни, послеоперационные осмотры, планы на завтрашние операции. Я зарываюсь в бумаги на своем столе, тычу в клавиатуру до тех пор, пока буквы не плывут перед глазами.

Каждый нерв звенит: “Не иди. Не поддавайся. Это ловушка”.

Но ноги живут будто своей жизнью.

В одна минуту я ставлю подпись на выписке, а в следующую — стою перед тяжелой металлической дверью заднего выхода, ведущего в больничный парк. Рука сама тянется к холодной ручке. Так и есть — меня словно тащит вперед невидимая нить. Проклятая, необъяснимая сила, которая всегда тянула меня к Денису, даже сквозь года и боль. Тяжелый вздох вырывается из груди, превращаясь в белое облачко на прохладном воздухе.

Смиряюсь. Толкаю дверь.

Холод бьет в лицо, пробирая под тонкую медицинскую кофту и брюки моментально, до самых костей. Осень уже начала сдавать позиции, уступая место предзимью. Взгляд скользит по серому небу, голым ветвям деревьев, кучкам мокрых, побуревших листьев у скамеек и… ему.

Денис сидит на дальней лавочке, спиной к больничной стене.

Его глаза закрыты. Голова чуть запрокинута. Складывается впечатление, словно муж ловит редкие лучики солнца сквозь тучи.

Я же позволяю себе минуту слабости — окидываю взглядом Дениса. На нем серые спортивные штаны, темная футболка, расстегнутая серая кофта из того же комплекта. Бывший муж бледный. Слишком бледный. Даже с места, где я стою, видна неестественная белизна его кожи, резко контрастирующая с темными кругами под глазами. Губы Дениса плотно сжаты в тонкую, напряженную линию. Моментально понимаю, что происходит — он терпит боль. Игнорирует ее. Как всегда.

Врач во мне взрывается яростью. Инстинкт перевешивает обиду, страх, всю ту кучу противоречий, что клокочат внутри. Шаги отдаются гулом, пока я иду к Денису по промерзшему асфальту.

— Ты принимаешь обезболивающие?! — произношу слишком резко и громко в тишине унылого парка. Останавливаюсь перед Дениса, заслоняя скудный свет, которым он наслаждался.

Веки бывшего мужа медленно распахиваются. Зеленые глаза, запавшие от боли и усталости, фокусируются на мне. И тут же… смягчаются. Взгляд становится теплым, пронзительным. Уголки губ приподнимаются в той самой, нежной улыбке, которая когда-то заставляла мое сердце трепетать. Сейчас оно не трепещет. Оно сжимается в ледяной ком, а потом начинает колотиться с бешеной силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Под ложечкой посасывает.

— Ты пришла, — выдыхает Денис.

— Как видишь, — отмахиваюсь, стараясь сохранить ледяную маску. Холод проникает под кожу, но внутри все горит. — На мой вопрос отвечай! Обезболивающие? Принимал сегодня?

Бывший муж отводит взгляд, смотрит куда-то мимо меня, на голые ветви деревьев. Чуть мямлит:

— Нет. От них я… мыслить нормально не могу. В голове появляется тума. А мне надо… соображать.

— Твою мать, Денис! — взрываюсь моментально. Весь накопившийся за день… за три года стресс вырывается наружу. — О чем, черт побери, ты думаешь?! Тебе всего всего несколько дней назад удалили почку! Боль — это не геройство, это сигнал организма! Стресс от боли только мешает заживлению, повышает давление, бьет по оставшейся почке, по сердцу! Ты хочешь осложнений? Хочешь обратно на стол? Или в реанимацию? Ты врачом себя возомнил, что сам решаешь, что тебе можно, а что нельзя?! — слова вылетают из меня пулеметной очередью, подкрепленные годами медицинских знаний и дикой злостью на упрямство бывшего мужа. На его вечную игру в “я справлюсь сам”.

Денис слушает. Молча. Не перебивает. Не огрызается. Просто сидит, слегка сгорбившись, его взгляд прикован к моему лицу. И в этом взгляде… нет сопротивления. Нет привычной дерзости или цинизма. Есть странная покорность. И та самая мягкость. Нежность, даже. Кажется, будто Денис слышит не упрек в моих слова, а музыку… будто он ловит каждое мое движение, каждую интонацию, словно они — глоток воздуха для