Те самые Сейморы - Саванна Роуз Страница 43

В начале октября Йолинда решила, что мы все должны петь. У меня были годы вокальных уроков, но я забросила их, когда начала осваивать гитару. Моего голоса хватало, чтобы подпевать в машине, и меня это устраивало, но я отчаянно хотела достичь мастерства в игре на гитаре. Я скучала по пению, но после двух лет, в течение которых не пела на людях, эта перспектива меня не радовала.

— У кого уже были уроки вокала? — спросила Йолинда.

Джулианна подняла руку. Как и куча других людей. Я тоже подняла, но старалась быть как можно незаметнее; если уж мне не хотелось петь перед Джулианной, то быть принятой за новичка, а потом раскрыться, хотелось еще меньше. Моя нерешительность не ускользнула от внимания. Я была почти уверена, что Йолинда ко мне придирается.

— Кеннеди! Отлично. Певица, гитаристка — теперь, если бы ты еще и песни писала, могла бы стать новой Тейлор Свифт.

Я не могла понять, сарказм это или нет, и не решала, что хуже. Я слабо улыбнулась, она — ободряюще, и мы замерли в противостоянии. В конце концов, после долгой напряженной паузы, она нетерпеливо указала на микрофон.

— Покажи мне, — сказала она.

Я стиснула зубы.

— Какую-нибудь конкретную песню?

— Все, что тебе удобно, — небрежно махнула она рукой. Она щелкнула переключателем на маленьком устройстве на своем столе — без сомнения, записывая нас, — и уселась, подперев подбородок руками, уставившись на пустой микрофон, словно я уже стояла там.

Вздохнув, я подошла к этой дурацкой штуковине.

«Все, что удобно»?

Мне вдруг захотелось спеть «Twinkle Twinkle Little Star», лишь бы она отстала.

Но из моих губ полилось нечто иное — песня, которую мой отец ставил снова и снова, когда я была совсем маленькой, до того, как обнаружил, что мир бросал деньги и приветствовал его улыбку с пылом последователей секты, тогда он еще думал, что «я люблю тебя, папочка» было высшей похвалой, которую только можно вообразить.

— Children behave, — неуверенно начала я.

Пока я пела, ко мне вернулось знакомое ощущение; то, что я чувствовала, когда пела одна в машине, то, что испытывала на своем предпоследнем выступлении, то, чего не хватало на моем последнем выступлении (и именно поэтому я больше не искала возможности петь в Старлайне). Я была проводником для музыки, живым, дышащим динамиком.

— Я думаю, сейчас мы одни. Биение наших сердец — единственный звук, который слышен здесь.

Я не смотрела на него. Не могла — все бы заметили. Сначала не понимала, почему выбрала именно эту песню, кроме того, что пела ее дольше всех и пела, когда больше всего скучала по отцу, но сегодня я пела ее для Руди.

Тайные встречи не давили бы на меня так сильно, если бы мы могли просто сидеть и разговаривать, прочищая воздух, но так? Это была путаница из вожделения, выросшего на фундаменте обид и мелких ран, усугубленная очарованием, которое я не могла определить, и чувством принадлежности в его объятиях.

Я закончила и села на место, стараясь ни на кого не смотреть. Но Джулианна поймала мой взгляд и ободряюще улыбнулась. Ободряюще? С чего бы это ей меня подбадривать? Я перебрала в памяти свое выступление, но не могла вспомнить технических деталей, только эмоции.

Я покачала головой и уставилась в пол.

— Что ж, — сказала Йолинда. — Было очень мило. Джулианна, следующая ты.

Как и со скрипкой, Джулианна была технически безупречна, но в ее голосе было не больше души, чем в ее смычке. Она исполнила очень сложное сопрано из «Призрака Оперы» и каким-то образом сумела превратить страх и тоску героини в последовательность нот. Я почти чувствовала, как они маршируют по нотам. Ее чистота вызывала восхищение, но выступлению чего-то не хватало, а я даже не особо люблю «Призрака Оперы». Не то чтобы я была его фанаткой, но она высосала из него всю жизнь своей точностью.

Когда Йолинда закончила пытать тех из нас, у кого были уроки вокала, она перешла к остальным.

— Руди, — сказала она. — Теперь ты. Можешь спеть что угодно, даже детскую песенку. Все, что ты обычно поешь в душе.

Представление Руди в душе окатило меня волной жара. Я не отрывала взгляд от пола, чтобы никто не увидел моего румянца, особенно Джулианна, которая почему-то уселась прямо напротив меня.

Я боялась, что Руди выберет что-нибудь романтичное. Придется куда-то выйти или повернуться на стуле, думала я.

Он встал у микрофона, и я позволила себе взглянуть. В конце концов, все же смотрели. Он прокашлялся, пару раз переступил с ноги на ногу, затем замер. Беспокойство растаяло на его лице, и он опустил голову, но не раньше, чем я успела заметить маленькую хитрющую ухмылку. Придя в себя, он посмотрел на Йолинду.

— Что угодно? — переспросил он.

— Что угодно, — сказала она, явно готовясь к чему-то непристойному. — Вы здесь все взрослые. В основном.

Он ухмыльнулся, украдкой бросил на меня взгляд и снова прокашлялся. И вдруг завел слова, которые я не слышала с шести лет.

— Детеныш белуги в глубоком синем море…

Комната взорвалась приглушенным хихиканьем. Он грозился взять ноты, но так и не брал их, хотя пел с энтузиазмом. Он постоянно опаздывал или спешил на полтакта, создавая ностальгирующий диссонанс, безошибочно напоминавший каждому о детском саде. Мне было интересно, нарочно ли он это делает. Знал ли он, что пение так же, как он играл на гитаре в тот первый день, когда мы уже что-то значили друг для друга, выставит наши отношения напоказ всему миру. И Джулианне.

— Ты просто маленький котенок в движении... — закончил он.

Класс взорвался смехом и аплодисментами, а он преувеличенно поклонился. На его лице проступила ямочка, а глаза заблестели.

Я смеялась и хлопала вместе со всеми. Лишь Джулианна сохраняла ледяное молчание, которое обрушила на меня, как только поняла, что мне весело. Убийца настроения.

— Спасибо, Руди, это было… особенным, — сказала Йолинда. На ее лице застыла гримаса, которая, как мне показалось, могла стать постоянной, но она взяла себя в руки и вызвала следующего ученика.

Кто-то пел лучше Руди, кто-то — хуже (каким-то образом), но никто не обладал его артистизмом. Слишком скоро урок закончился. За спиной Джулианны Руди показал мне четыре пальца. В то же время, в том же месте. Я кивнула, и он отвернулся, удовлетворенный тем, что я встречу его под мостом, как и