Невидимка для босса - Ольга Граф Страница 41

Один. Только один.

Завтра он сядет напротив. Закажет кофе. Улыбнётся. Спросит: «Ну что, готова работать на нас?»

А я улыбнусь в ответ. И скажу: «Готова. Только сначала скажи, как ты попал в переписку, где было слово «Медиашлюз»? Оно же только у одного человека в компании есть. У тебя.»

И тогда он поймёт.

Что игра не в ту степь.

Что пешка решила стать ферзём.

Я закрыла глаза.

Завтра всё решится.

И когда Вяземский узнает правду, вопрос будет не в доверии. Вопрос будет в том, кто успеет первым.

А я не люблю опаздывать.

Она думает, что поймала его.

Он думает, что поймал её.

Вяземский думает, что поймает обоих.

Утро всё расставит по местам.

Глава 19. Мат

В «Маяке» пахло кофе и рекой.

Не морем — именно рекой. Холодной, плотной, тяжёлой. Вода за панорамными окнами висела чёрная, вязкая, как нефть, которую забыли переработать. В ней отражались огни набережной — жёлтые, ровные, строчками, как бухгалтерский отчёт, который не сходится уже третий месяц, но ты всё равно надеешься.

Я пришла раньше на двадцать минут.

Села спиной к стене, лицом ко входу.

Паранойя? Нет. Профессиональная привычка.

Чтобы видеть.

Чтобы контролировать.

Чтобы увидеть его лицо в тот момент, когда он поймёт, что проиграл.

Официантка принесла воду с лимоном. Я отодвинула стакан. Пить не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме одного — чтобы этот разговор случился и закончился. И чтобы после него можно было наконец-то выдохнуть. Или разрыдаться. Или заказать текилы. Пока не решила.

Лебедев не опоздал.

Шесть ноль четыре.

Ни минутой позже.

Пунктуальность — единственное, что уважают люди, которые собираются тебя уничтожить.

Тёмный пиджак. Без галстука. Рубашка идеально выглажена, пуговицы на месте, манжеты выглядывают ровно на сантиметр. Уверенный шаг человека, который привык заходить в любое помещение как собственник. Даже если это не его помещение. Даже если скоро у него вообще ничего не будет.

Он улыбнулся.

Тёплой, спокойной, почти отеческой улыбкой.

— Рад, что ты пришла.

Я кивнула.

Не улыбнулась в ответ.

— Ты же хотел встречи. Я выполняю обещания.

Он сел напротив. Не торопился. Не нервничал.

Он думал, что ведёт.

Он всегда так думал.

— Как ты? — спросил мягко.

Голос — бархат. Интонации — психотерапевт, которому можно рассказать всё, включая детские травмы.

Не издевка.

Проверка.

— Ты организовал слив, — ответила я вместо приветствия.

Он не вздрогнул.

Не рассмеялся.

Не стал отрицать.

Он просто чуть наклонил голову, будто я сказала что-то ожидаемое. Будто я подтвердила его теорию.

— Ты быстро учишься.

Вот и всё.

Никаких масок. Никакой игры в «ты о чём?».

Честность — лучший способ сбить с толку.

— Зачем? — спросила я.

Он сложил руки на столе.

Пальцы длинные, холёные. Не руки — произведение искусства. Такими руками подписывают смертные приговоры и гладят кошек.

— Потому что Кирилл больше не управляет компанией так, как должен.

— Ты хотел его уничтожить?

— Нет. — Он покачал головой. Плавно, спокойно, без лишней драмы. — Я хотел его сместить.

Он говорил так, будто речь шла о реструктуризации отдела.

О сокращении штата.

О переезде офиса в другой бизнес-центр.

— Он стал эмоционален. Непредсказуем. — Лебедев смотрел на меня прямо. В глаза. Без страха. Без сомнения. — Бизнес не любит импульсивности.

— Ты сейчас про меня?

— Я сейчас про его слабость.

Тишина.

Кофе между нами остывал.

Я смотрела на чашку и думала, что в этой жизни вообще всё остывает слишком быстро. Кофе. Чувства. Доверие.

— Ты уже делал это раньше, — сказала я тихо.

Он не понял сразу.

— Делал что?

— Пытался расшатать его через женщину.

Пауза.

Короткая.

Но достаточная.

— Ты про его невесту.

— Я про твою схему.

Он выдохнул.

Не устало. Не виновато. Не раздражённо.

С интересом.

Как будто я показала, что умею считать не только до десяти.

— Она была удобной переменной, — сказал он.

Переменной.

Не человеком.

Не женщиной, которую раздавили чужие игры.

Переменной.

Я почувствовала, как внутри что-то холодеет.

Не страх.

Понимание.

— Ты её накручивал.

— Я усиливал то, что уже было. Разница принципиальна.

— Ты толкал её к ревности.

— Я проверял устойчивость Кирилла.

— И?

— Он оказался слишком зависим от личного.

Он произнёс это с лёгким сожалением. Будто тестировал дорогую машину и обнаружил заводской брак.

— Но она вышла из-под контроля, — продолжил он. — Слишком много эмоций. Слишком громкий скандал. Я не люблю хаос.

— А кто его любит?

Он пропустил вопрос мимо ушей.

Посмотрел на меня внимательнее.

Изучающе.

— А потом появилась ты.

Я не отвела взгляд.

Держала лицо.

Хотя внутри всё сжалось.

— И ты решил, что я подойду лучше?

— Ты умная. Ты хладнокровная. Ты умеешь считать. — Он сделал паузу, будто взвешивал каждое слово. — И ты была обижена.

— Поэтому ты устроил публичную казнь?

— Я создал ситуацию. Ты сама выбрала, как в ней действовать.

— Ты думал, я пойду к тебе.

— Я думал, ты поймёшь, что Кирилл тебя не защитит.

Я улыбнулась.

Не широко.

Уголками губ.

— Он и не обязан.

Лебедев впервые нахмурился.

Совсем чуть-чуть.

Мимическая морщина на идеально гладком лбу.

— Он тебя выставил.

— Он выбрал принципы.

— Он выбрал себя.

— Имеет право.

Ему это не нравилось.

Я видела.

Он рассчитывал на другое.

На злость.

На мстительность.

На слёзы.

На «ты прав, Лебедев, этот мудак меня не заслужил».

— Ты правда не хочешь реванша? — спросил он.

— Нет.

— Он тебя публично уничтожил бы, если бы не инвесторы.

— Не уверен.

— Ты слишком наивна.

Я медленно расстегнула сумку.

Достала папку.

Положила перед ним.

Открыла.

Скриншоты.

Логи.

Цепочки доступа.

Медиашлюз.

Его подписи.

Его временные метки.

— Ты не учёл одну вещь, — сказала я спокойно.

Он молчал.

— Я не играю в эмоции. Я играю в факты.

Он просмотрел бумаги.

Очень медленно.

Очень внимательно.

Палец скользил по строчкам, как следователь по уликам.

Потом поднял на меня глаза.

В них не было паники.

Только расчёт.

Пересчёт.

Прикидка.

— Ты передала это Кириллу?

— Уже.

Он выпрямился.

— Ты понимаешь, что это разрушит баланс?

— Ты его уже разрушил.

— Ты закрыла себе путь обратно.

— Обратно куда?

Он посмотрел на меня почти сочувственно.

Почти.

— К нему.

И вот это было больно.

Не потому что он прав.

А потому что я не знала.

Потому что внутри зияла дыра размером с этого высокомерного мудака Вяземского, который после того, как я призналась ему про Людмилу Сергеевну, сказал только одно слово: «Уходи».

Я врала.

Да.

Я была Людмилой Сергеевной, которая строчила ему