Трое. Любовь по понятиям - Ирина Серебрянская Страница 4

— Стой, дура! — кричали сзади. — Всё равно поймаем!

Но Марта бежала. Вылетела на какую-то улицу, свернула в арку, пробежала двор, ещё одну арку, ещё один двор. Остановилась, только когда поняла, что за ней никто не гонится. Прижалась к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное. Чемодана не было — потеряла где-то в том переулке. Осталась только иконка в кармане — сунула перед тем, как бежать, по бабушкиной привычке: «С Богом, внучка».

— Спасибо, бабушка, — прошептала она. — Спасибо, Господи.

Выглянула из арки. Улица была пуста. Тускло горели фонари, шуршали листья под ногами. Где-то далеко проехала машина.

Марта пошла вдоль домов, не зная куда. Волосы её, растрепавшиеся, спутанные, падали на лицо, на плечи, на грудь. Она была похожа на безумную

— растрёпанная, бледная, с расширенными от ужаса глазами. Но внутри, под этим хаосом, пульсировала одна мысль: жива. Жива. Завернула за угол и вдруг замерла. Прямо перед ней, в нескольких метрах, стояли две машины — чёрный джип

и белая «девятка». Возле них

несколько человек. Разговор шёл на повышенных тонах, слышались маты, потом вдруг резкий хлопок, и один из людей упал. Марта вжалась в стену, но было поздно — её заметили.

А это ещё кто? — рявкнул кто-то.

Свидетель, блин!

Держи её!

Марта побежала, но её догнали в два прыжка. Схватили за руки, скрутили, потащили к машине.

— Не надо! — кричала она.

— Я ничего не видела! Я никому не скажу!

Заткнись, — коротко приказал один из нападавших, и свет померк в её глазах от удара по голове.

Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в темноту, чьи-то глаза. Светлые, тяжёлые, смотревшие на неё из темноты с каким-то странным выражением. Не злым. Усталым. И ещё — как волосы её, длинные, спутанные, рассыпались по асфальту, смешиваясь с грязью и первыми каплями начинающегося дождя. Потом была только темнота.

Глава 3. ПОДВАЛ

Москва, октябрь 1994

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола из надрезанной сосны. Сначала был запах. Сырой бетон, машинное масло, ржавчина и ещё что-то сладковато-тошнотворное — то ли крысиный яд, то ли просто гниль, затаившаяся в углах этого подземелья. Потом — звуки: монотонная капель где-то в глубине, шорох не то крыс, не то собственного дыхания, далёкий, приглушённый толщей стен гул города. И только потом — боль.

Голова гудела глухо, ровно, как трансформаторная будка за бабушкиным огородом. Запястья саднило — верёвка, которой были стянуты руки, впилась в кожу, оставив багровые полосы. Во рту пересохло так, что язык казался чужой, деревянной ложкой.

Марта открыла глаза.

Темнота была почти абсолютной только тонкая полоска света

пробивалась снизу, из-за двери, очерчивая прямоугольник на бетонном полу. Она лежала на чем-то, пахнущем пылью и плесенью, то ли старом матрасе, то ли куче мешковины. Первая мысль была не о себе. Странно, но именно так: «Бабушка, ты видишь? Я в аду. Но в аду есть свет. Значит, не всё потеряно». Она попробовала пошевелиться. Руки затекли, ноги слушались плохо, но, кажется, все кости были целы. Осторожно, стараясь не шуметь, она приподнялась, опираясь спиной о холодную стену. Волосы её, распущенные, спутанные, упали на лицо грязной паутиной. Она попыталась откинуть их, но связанные руки мешали. Пришлось трясти головой, как лошадь, отгоняющая слепней, жалкое, беспомощное движение, от которого на глаза навернулись слёзы.

«Не плакать, — приказала она себе голосом бабушки. — Не плакать, когда страшно. Плакать можно, когда всё кончится. А пока — терпи». Она заставила себя дышать ровно, глубоко, считая про себя: раз-вдох, два-выдох, три-вдох. Бабушкина метода от панических атак, от страха, от любой напасти.

Сколько прошло времени? Час? Два? Сутки? Она потеряла счёт. В этом подвале время текло иначе — густо, медленно, как патока.

За дверью послышались шаги. Не один — двое.

Марта вжалась в стену, втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, невесомее. Бесполезное движение — её и так было мало. Сто пятьдесят два сантиметра, сорок семь килограммов, тонкие запястья в кровоточащих ссадинах — что она могла противопоставить тем, кто шёл по ту сторону двери? Лязгнул засов. Дверь распахнулась, впуская внутрь жёлтый, болезненный свет лампочки из коридора.

В проёме стояли двое.

Первый — огромный. Такого определения было достаточно. Он заполнял собой половину дверного проёма — широкие плечи, тяжёлые руки, бычья шея.

Лицо — грубое, некрасивое, со сломанным носом и шрамом над бровью. Глаза- светлые, холодные, немигающие.

Второй — полная противоположность. Худой, жилистый, с острыми чертами лица и длинными, нервными пальцами, испачканными чем-то тёмным. На нём была простая рубашка и очки в тонкой оправе, сквозь которые смотрели внимательные, живые глаза. Не бандит — интеллигент. Но стоял он рядом с первым как равный. Они вошли внутрь, и подвал вдруг стал тесным, маленьким.

— Очухалась? — спросил первый. Голос низкий, спокойный, без злости. Марта молчала. Язык прилип к нёбу.

Второй подошёл ближе. Остановился в шаге, разглядывая её с каким-то странным выражением

не угрожающим, а изучающим. Как художник разглядывает натуру.

— Красивая, — сказал он тихо, будто сам себе.

— Посмотри, Борис. Какая линия…

Первый — Борис — подошёл тоже. Теперь они стояли рядом, рассматривая её, как рассматривают редкую вещь.

Марта чувствовала себя бабочкой, наколотой на булавку. Два взгляда — один тяжёлый, оценивающий, другой лёгкий, но пронзительный — скользили по её лицу, по спутанным волосам, по тонкой шее, по дрожащим губам. Борис наклонился, взял её за подбородок. Пальцы были горячими, жесткими, пахли табаком и железом.

— Кто такая?

Марта сглотнула. Горло пересохло, но она заставила себя говорить: Марта. Марта Алексеева. Я из Кимр. Я ничего не видела. Я просто шла. Я никого не знаю.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. А за его спиной стоял второй — Андрей (она ещё не знала его имени) — и смотрел тоже. Но иначе. Будто видел что-тО, чего первый не замечал. — Глаза у тебя чистые, — сказал вдруг Борис. И отпустил подбородок. Чистые, — эхом отозвался Андрей. — И не только глаза. Вся она... чистая. Таких теперь не делают.

Борис бросил на него быстрый взгляд — и Марте показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание. На молчаливый вопрос и такой же молчаливый ответ. — Ну? — спросил Борис коротко.

Андрей пожал плечами:

— Ты сам знаешь. Мы таких искали. Может, это она?

Рано, — отрезал Борис. — Посмотрим.

Он выпрямился, пошёл к двери. Андрей задержался на секунду, ещё раз окинул Марту долгим, внимательным взглядом.

Не