Тень твоей гордости - Ася Зарецкая Страница 4

Я лежала и смотрела, как он спит. И думала: сколько ещё я смогу так? Сколько ещё смогу быть тенью? Сколько ещё смогла ждать, что он заметит? Что однажды он посмотрит на меня не как на функцию, а как на человека?

Я не знала ответа. Но я знала, что завтра снова встану в шесть утра. Поглажу синюю рубашку. Съезжу за тем чёртовым кофе. И буду ждать. Потому что ждать — это всё, что я умею.

Это было моё проклятие. И моё единственное оружие. Эмма

Конференц-зал «Корсаков-Групп» был залит светом и гулом голосов. Раньше, семь лет назад, когда я только пришла сюда работать, мне казалось, что это и есть настоящая красивая жизнь: успешные, уверенные люди, звон бокалов с шампанским, лёгкий запах духов и чего-то дорогого, и это пьянящее чувство, что мы только что свернули гору. Сейчас я просто стояла у стены, сливаясь с ней, прижимая к себе папку.

Моя любимая красная папка с тиснением, уже потертая у уголков. В ней — копии контракта, который мы закрыли с китайцами. Я знала этот договор наизусть до запятой. Я вычитывала его четыре раза собственноручно, правила пункт семь дробь два, переписывала приложения к юристам в два часа ночи, пила шестую чашку растворимого кофе и тряслась над каждой формулировкой, будто от одной ошибки всё рухнет. Я не ошиблась. Сделка прошла успешно. «Корсаков-Групп» праздновал. А я просто стояла и смотрела на них, пока в груди что-то щемило.

Глеб стоял в центре зала, как полководец после битвы. Бокал шампанского в руке, ослепительная улыбка, чёрный костюм с искрой, белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута — его коронный жест после официальной части. Будто она его душила. Галстука уже не было. Ещё до начала мероприятия я знала, что он бросит его где-то, а потом попросит меня найти.

— Друзья! — Глеб поднял бокал выше ламп, и гул стих. — Я хочу сказать спасибо команде. Это была сложная сделка, но мы сделали её. Вы — лучшие из лучших.

Он обвёл глазами зал. Я стояла в трёх метрах от него, прямо напротив. Наши взгляды встретились — на долю секунды, ровно настолько, чтобы я успела чуть улыбнуться. Уголками губ, застенчиво, как я всегда улыбалась ему. Он скользнул по мне взглядом — как по стулу, как по стене, как по пустому месту — и перевёл глаза на бухгалтера.

— Антонина Павловна! Ваши отчёты — это просто песня. Без вас налоговая нас бы живьём съела.

Антонина Павловна, грузная, в платье с люрексом, которое переливалось при каждом движении, зарделась, как девочка, и прижала пухлые руки к груди. Она всегда приносила на корпоративы свои фирменные пирожки с капустой — я брала один, чтобы не обидеть, хотя они были холодными, жирноватыми, и тесто отдавало содой. Но я улыбалась и жевала, потому что не умела отказывать. Это был мой талант — быть удобной. Невидимой, но удобной. Чтобы никто не заметил, как я устала. Как я стою здесь уже четвёртый час на каблуках, которые натирают мозоли, и как внутри меня что-то медленно, но верно трескается.

— И отдел маркетинга! — продолжал Глеб. — Ребята, вы сделали конфетку из нашего буклета для китайцев. Спасибо вам.

Маркетологи зашептались, заулыбались. Катя, рыжая, с вечно подведёнными стрелками, которые делали её похожей на кошку, наклонилась к Лёне и что-то зашептала ему на ухо. Я видела, как Лёня сжал её локоть. Они встречались уже полгода — я знала это, потому что Катя однажды проговорилась в курилке. Саму меня никто в такие тайны не посвящал, я просто стояла рядом, невидимая, и слышала всё. Я вообще много чего слышала и знала. Когда ты незаметна, люди перестают тебя стесняться.

Глеб продолжал перечислять. Он назвал руководителя юридического отдела — Семёна Ильича, который всегда пахнет старой кожей и табаком. Начальника логистики — сухого, педантичного Петра Георгиевича, который ненавидел меня за то, что я однажды попросила его ускорить поставку, и он воспринял это как личное оскорбление. Даже стажёра Витю, который приносил кофе на совещания и вечно пропадал по своим проблемам.

Он назвал всех. Кроме меня.

Я не ждала, что он выделит меня при всех. Наши отношения — если это вообще можно было назвать отношениями — были тайной.

«Мы не афишируем», — сказал он год назад, когда всё началось. И я согласилась. Не потому что мне нравилось быть тенью. Просто я любила его. И верила, что рано или поздно он увидит. Созреет. Что однажды он повернётся и скажет:

«А это Эмма. Без неё ничего бы не было».

Я жила этой верой. И даже сейчас, когда он обходил меня молчанием, я не обижалась. Я привыкла ждать. Ждать — это было моё второе имя.

Но внутри что-то скребло. Тонко, навязчиво, как иголка, застрявшая в подкладке пальто.

После тостов все разбрелись. Антонина Павловна уговаривала юриста съесть третий пирожок:

— Ну он же совсем лёгкий, на маргарине!

Маркетинг ушёл курить на балкон — я видела в окно, как Катя стряхивает пепел и смеётся чему-то, запрокинув голову. Глеб разговаривал с китайскими партнёрами — они стояли кружком у окна, жестикулировали, пили коньяк. Я стояла у стены и ждала. Я всегда ждала. Это было моё главное умение — ждать там, где меня не видно, но где я могу понадобиться в любую секунду.

Я знала, что он позовёт. Он всегда звал.

Через час Глеб поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул. Один раз. Этого было достаточно. Я поняла:

«Едем домой».

Домой — в его особняк на Крестовском, где пахло деревом и тишиной, и где я всё ещё чувствовала себя гостьей, даже после года ночёвок. Я вызвала машину, нашла его пальто в гардеробной среди вороха чужих курток, проверила, не забыл ли он телефон (забыл, конечно, — он лежал на стойке бара, рядом с недопитым бокалом), и вышла на крыльцо первая, чтобы водитель успел открыть дверь.

В машине Глеб молчал. Откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на расплывающиеся огни витрин, и думала: он устал. Сделка, переговоры, три месяца без продыху. Я тоже устала — до звона в висках, до онемения в пальцах, — но мне некогда было отдыхать. Я прокручивала в голове завтрашний день: встреча с подрядчиками в десять, билеты в Милан на четверг,