Долг выполнен. Я ухожу - Анастасия Вежина Страница 4

— Сегодня спишь в гостевой.

— Марин, давай спокойно поговорим.

— Не хочу спокойно. Я двадцать пять лет была спокойной, удобной и надёжной. И вдруг выяснилось, что тебе нужна женщина, которая смеётся в магазине.

— Ничего не выяснилось.

— Мне выяснилось.

Она уходит в спальню и закрывает дверь.

Я ложусь в гостевой, где пахнет пылью и старой мебелью. Через стену слышно, как Марина ходит по комнате, потом затихает.

На телефоне сообщение от Кати: «Спасибо, что отпустил. Я вас люблю. Не ругайтесь, пожалуйста».

Пишу: «Не ругаемся». Отправляю и долго смотрю на экран.

За один день я солгал дочери, обидел жену и запомнил чужой смех лучше всех праздничных тостов.

Сон не приходит. В темноте снова слышится голос Ольги: младший сегодня хотел быть котом.

И я улыбаюсь, хотя улыбаться мне совершенно нечему.

Глава 3

В два часа ночи я всё ещё не сплю.

Гостевая кровать короткая, пружина упирается в бок. За стеной тихо. Не знаю, спит Марина или лежит так же, как я, и перебирает вчерашние слова.

Телефон вибрирует на тумбочке.

— Алексей Петрович? — шёпотом говорит дежурная Лариса. — Горбунова привезли. Давление низкое, рвота, сознание спутанное. В областную отказывается, требует вас.

— Ставьте физраствор, снимите кардиограмму. Я еду.

Одеваюсь в темноте. В прихожей включается свет — Марина стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди.

— Опять?

— Тяжёлый пациент.

— У тебя все тяжёлые, когда нужно уйти из дома.

— Не начинай.

— Я и не начинала. Это ты начал.

Она уходит, прежде чем я нахожу ответ.

Майская ночь тёплая, пахнет черёмухой. Посёлок спит, окна тёмные. По радио тихо играет старая песня, и я выключаю звук: сегодня любое чужое чувство раздражает.

В приёмном покое Лариса встречает меня с готовой кардиограммой.

— Стабилизировался немного. Пил, похоже, дней пять.

Николай Васильевич Горбунов лежит под капельницей, худой, небритый. Ему шестьдесят, выглядит старше. До пенсии преподавал историю, после смерти жены начал пить так, будто хотел стереть не только память, но и самого себя.

— Здравствуйте, Николай Васильевич.

Он приоткрывает глаза.

— Аустерлиц проиграли, доктор.

— Сейчас май. Аустерлиц был в декабре.

— Время — условность. — Он морщится. — У меня Тоня три года назад умерла, а я вчера с ней разговаривал.

Проверяю пульс, живот, реакцию зрачков. Ничего нового: организм снова платит за несколько дней отчаяния.

— В этот раз зачем пили?

— А повод нужен?

— Желательно. Тогда хотя бы понятно, что лечить кроме печени.

Он усмехается и тут же кашляет.

— Сорок лет рядом была. Утром чай ставила, ворчала, что носки бросаю. Я думал: вот выйдем на пенсию, поедем по России. А она не дождалась. Теперь просыпаюсь — и вроде свободен. Никто не ворчит, куда хочу, туда и иду. Только идти некуда.

Я поправляю скорость капельницы.

— Свобода вам не понравилась?

— Это не свобода, доктор. Это когда тебя никто не ждёт.

Слова попадают слишком точно.

— У вас дочь есть.

— В Воронеже. Звонит. Зовёт к себе. А я не хочу обузой быть.

— Зато хотите быть пациентом.

— Пациентом проще. Пациента лечат по инструкции.

— А человека?

— Человека не всегда можно.

Он закрывает глаза. Я смотрю на капли в прозрачной трубке и думаю, что сам ночью приехал сюда по той же причине. Здесь есть инструкция: давление, раствор, анализы, наблюдение. В доме инструкции закончились.

— До утра останетесь под наблюдением, — говорю. — Потом решим насчёт нарколога.

— Не надо меня решать. Лучше себя решите.

— Что вы имеете в виду?

— Посёлок маленький. Говорят, вы из дома уходить собрались.

— Посёлок слишком много говорит.

— А вы слишком мало. От этого тоже болеют.

— Спите, Николай Васильевич.

— Видите? — Он криво улыбается. — Сразу командовать. А ответить страшно.

Я выхожу, не продолжая разговор.

В коридоре приходится задержаться: у пожилой женщины из соседней палаты начинается приступ удушья. Молодой дежурный врач растерянно листает назначения, хотя причина видна сразу — отёк нарастает после нового антибиотика.

— Адреналин готовьте, — говорю Ларисе. — Кислород. Давление каждые две минуты.

Дальше тело работает раньше мыслей. Команды, дозировки, контроль дыхания. Через несколько минут женщина снова может говорить, ругается, что мы разрезали рукав её любимой кофты. Это хороший признак.

— Алексей Петрович, я бы сам справился, — тихо говорит молодой врач, когда её переводят под наблюдение.

— Возможно. Но при анафилаксии «возможно» слишком дорого стоит.

— Я не сразу понял.

— Поэтому запомните. Ошибка не в том, что не поняли мгновенно. Ошибка была бы сделать вид, что поняли, и не позвать.

Он кивает. В его лице вижу себя двадцатипятилетнего: такое же желание доказать, что можешь один. С возрастом оно не исчезло, просто стало лучше маскироваться.

Лариса приносит новую карту.

— Вы дома вообще бываете?

— Бываю.

— Сегодня праздник у дочери, а вы снова здесь.

— Меня вызвали.

— Вызвали к Горбунову. С соседней пациенткой дежурный справился бы, если бы вы дали ему шанс.

— Только что не справился.

— Потому что вы вошли и сразу всё взяли на себя.

Я хочу возразить, но молодой врач всё ещё стоит у дверей и слышит. Лариса, заметив это, забирает карту и уходит.

Возвращаюсь к Николаю Васильевичу. Он уже дремлет, дыхание ровное. У его кровати нет никого, кроме пластиковой бутылки воды и куртки на стуле. Через несколько часов дочь, наверное, позвонит из Воронежа. Он решит, брать трубку или нет. Ни одна капельница этого решения не заменит.

В ординаторской Лариса наливает мне чай.

— Домой поедете?

— Скоро. Подожду результаты.

— У вас всё нормально, Алексей Петрович?

— Нормально.

Она не верит, но вопросов не задаёт. За это я ей благодарен.

К половине четвёртого давление у Горбунова выравнивается. Пишу назначения, предупреждаю дежурного врача и выхожу на улицу.

У входа курит водитель скорой. Увидев меня, прячет сигарету за спину, хотя ему давно за сорок.

— Алексей Петрович, всё нормально?

— У пациента — да.

— А вы чего мрачный?

— Ночь.

Он кивает, будто это объясняет всё. В посёлке привыкли считать меня человеком без личной жизни: доктор появляется, когда его зовут, и исчезает после того, как становится легче. Никто не думает, куда он возвращается.

Я сажусь в машину, но вместо дома еду по кругу мимо школы. В окнах актового зала темно. Через несколько недель здесь будет выпускной Кати. Потом она уедет. На школьном заборе висят плакаты о последнем звонке, дождём размыло слово «вперёд».

Останавливаюсь у магазина. На двери объявление: «Открываемся в восемь». Вчера здесь смеялась Ольга, и Марина заметила мой взгляд раньше меня самого.

Можно развернуться, приехать домой, разбудить жену и честно сказать: я не знаю,