Измена. Любить нельзя ненавидеть - Екатерина Мордвинцева Страница 39

Первым делом я перестала закрывать на ночь дверь в свою спальню. Не приглашение, а просто жест — символическое устранение барьера. Я лежала в темноте и прислушивалась к звукам в доме. Он не пошел на второй этаж. Я слышала, как он ходит по гостиной, как наливает себе воды на кухне, как скрипнула дверь его кабинета. Он давал мне пространство, понимая, что даже этот маленький шаг дался мне нелегко.

Утром я нашла на тумбочке у кровати чашку с ромашковым чаем и записку, написанную его размашистым почерком: «Доброе утро. Гуляем в 8?» Никаких сантиментов. Просто факт. И в этой будничности было больше тепла, чем в самых красивых словах.

Мы пошли в парк. Снег был пушистым и глубоким, он шел чуть впереди, прокладывая лыжню, чтобы мне было легче идти. Молчание между нами сегодня было другого качества — не натянутое и не враждебное, а спокойное, почти созерцательное. Мы просто шли, и этого было достаточно.

— Спасибо, — сказала я, когда мы повернули назад.

— За что? — он искренне удивился.

— За то, что не давишь. Не торопишь.

Он остановился и посмотрел на меня, его лицо было серьезным.

— Я дал себе слово. Никогда больше не причинять тебе боль. Ни словом, ни делом, ни даже неосторожным взглядом. Для меня это не игра, Маша. Это… новый кодекс чести.

В его словах не было пафоса. Была простая, железная убежденность. И я поверила. Не потому что была наивна, а потому что за месяцы его «осады» он ни разу не нарушил установленных мною правил. Его терпение было лучшим доказательством его искренности.

По дороге домой я сама взяла его за руку. Не засунула свою в карман, а просто взяла. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и он не сказал ни слова. Но я почувствовала, как дрогнула его рука. Этот крошечный, едва уловимый тремор сказал мне больше, чем любая клятва. Он тоже боялся. Боялся спугнуть, сделать что-то не так. Мы были двумя ранеными зверями, учащимися заново доверять друг другу.

Дома, пока я снимала пальто, он не отошел, а помог мне, осторожно стянув его с плеч. Его руки на мгновение легли мне на плечи, и я не отпрянула. Просто стояла, чувствуя его тепло и дыхание у себя за спиной.

— Я… я сейчас займусь завтраком, — сказал он, отступая, и в его голосе снова прозвучала та самая, знакомая неуверенность, которую я не слышала с самых первых дней нашего знакомства.

— Я помогу, — предложила я.

Мы готовили завтрак вместе, как в самые лучшие наши дни. И это было не просто совместное действие. Это был ритуал. Ритуал возвращения к нормальной жизни. К жизни, в которой мы снова могли быть просто мужем и женой, готовящими завтрак в тихом зимнем доме. Пусть пока и на расстоянии вытянутой руки. Но уже вместе.

* * *

Марк

Она взяла мою руку. Сама. Без всяких внешних причин. В тот момент мир для меня сузился до точки соприкосновения наших ладоней. До хруста снега под ногами и до ее дыхания, превращающегося в белое облачко на морозном воздухе. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть это хрупкое доверие, которое она мне оказала.

После завтрака, который мы приготовили вместе — простого, из яичницы и тостов, но самого вкусного за последние месяцы, — я отправился в офис. Впервые за долгое время я не чувствовал себя дезертиром, бегущим с поля боя. Теперь у меня был тыл, в который я хотел возвращаться.

Рабочий день прошел на удивление продуктивно. Голова была ясной, решения — взвешенными. Даже старые проблемы, казавшиеся неразрешимыми, теперь виделись в ином свете. Я понял, что все эти месяцы я был наполовину здесь, наполовину — там, с ней, в том доме, где царило мое отчаяние и ее холод. Теперь же я был цельным. Собранным. Потому что знал — вечером меня ждут. Не с распростертыми объятиями, нет. Но ждут.

Вернувшись домой, я застал ее в оранжерее. Она сидела в плетеном кресле и что-то заносила в большой блокнот — эскизы, судя по всему. На столе рядом стояла чашка с остывшим чаем. Она была так поглощена работой, что не услышала моих шагов. Я постоял в дверях, наблюдая за ней. За сосредоточенным изгибом бровей, за тем, как она прикусывает губу, обдумывая деталь. Она была прекрасна. Не просто красива. А полна жизни, цели, света. И я понял, что самая большая моя ошибка была не в том, что я поверил Луизе, а в том, что я перестал видеть вот эту Машу — сильную, талантливую, самостоятельную. Я пытался загнать ее в рамки «жены», «хранительницы очага», а она была всем этим и еще бесконечно большим.

Она наконец подняла голову и увидела меня. Не испугалась, не нахмурилась. Улыбнулась. Легко, почти небрежно.

— Привет. Как день?

— Продуктивно, — я подошел ближе. — А у тебя? Что рисуешь?

— Планирую весеннюю коллекцию для салонов, — она отложила блокнот. — Надо же как-то возвращаться к работе. Хоть и в удаленном режиме.

— Покажешь? — я сел в кресло напротив.

Она на секунду заколебалась, потом протянула мне блокнот.

— Критикуй. Только честно.

Я стал листать. Эскизы были гениальны в своей простоте — нежные, воздушные композиции, где каждая веточка, каждый цветок были на своем месте.

— Маша, это… потрясающе. Я всегда знал, что ты талантлива, но это… — я не мог подобрать слов.

— Но это что? — она смотрела на меня с легким вызовом.

— Но это уровень мастерства, до которого мне в бизнесе никогда не дотянуться, — честно признался я. — Ты творишь красоту. А я всего лишь… оперирую цифрами.

Она рассмеялась, и смех ее прозвучал как колокольчик в тишине оранжереи.

— Вот уж не думала, что когда-нибудь услышу от тебя такое признание, Марк Левцов.

— Мне есть в чем признаваться, — я серьезно посмотрел на нее. — И я буду это делать. Каждый день. Пока не докажу тебе, что я тот человек, который способен ценить тебя по-настоящему. Во всем твоем многообразии.

Она замолчала, и улыбка сошла с ее лица, уступив место задумчивости.

— Ты уже доказываешь, — тихо сказала она. — Просто… продолжай.

Мы просидели в оранжерее до самого вечера, обсуждая ее эскизы, мои дела, планы на будущее. И это не был «разговор по душам». Это была обычная беседа двух людей, которым интересно друг с другом. И в этой обыденности была такая глубина и такое исцеление, что я