Пообещай мне это - Ханна Берд Страница 39

Он кивает, поворачивается, чтобы достать стаканы из шкафа за нами. Его ладонь ложится мне на затылок, защищая от угла дверцы, когда он открывает её. Я замечаю, как расширяются его зрачки, как замирает дыхание. Меня греет осознание, что я тоже действую на него.

Так же сильно, как он — на меня.

Он наливает по бокалу, и мы чокаемся, жидкость опасно плескается у краёв. Взгляд Каллума не отрывается от моего лица, пока я делаю первый глоток и морщусь от жгучего вкуса.

— Почему ты не стала писательницей? — спрашивает он, слегка склонив голову.

Я делаю ещё глоток, пытаясь уловить обещанные нотки ванили и карамели, но чувствую только жжение.

— Что случилось с мамой Ниам? — отвечаю я вопросом.

Он усмехается и отпивает из своего бокала.

— Я спросил первым.

— Покажу тебе своё, если покажешь своё? — улыбаюсь я.

В его глазах вспыхивает жар, он сглатывает, хотя не пил. Я стараюсь не выдать смущение, но чувствую, как к щекам приливает кровь.

— Расслабься, — говорю, касаясь его руки. — Это просто выражение.

Он прищуривается. — Перестань увиливать от вопроса.

— Я не увиливаю! — прикладываю ладонь к груди. Когда он не перестаёт сверлить меня взглядом, вздыхаю: — Ладно, ладно, Господи.

— Вот так, умница.

Я ставлю пустой бокал и запрыгиваю на столешницу, опираясь спиной о верхние шкафчики с усталым вздохом.

— Наверное, я просто поняла, насколько трудно пробиться в эту сферу, заработать хоть какие-то деньги. А тут друг отца предложил хорошую работу сразу после колледжа. Было бы глупо отказываться.

Это то же объяснение, которое я повторяю всем уже десять лет. Повторяла его столько, что слова перестали звучать фальшиво — теперь они просто звучат заученно. Я рассматриваю ногти, ковыряю заусенец.

На самом деле причины, по которым я отказалась от мечты, давно похоронены вместе со всеми другими правдивыми вещами обо мне — по той же причине: слишком больно.

Если бы я была честной, я бы призналась, что не пошла за своей мечтой, потому что уже потеряла то, что любила больше жизни. Мысль о том, чтобы рискнуть потерять ещё и это, была невыносима. Так было проще — когда выбор казался моим. Легче уйти самой, чем дождаться, пока вселенная вырвет это из моих рук.

Если бы я была честной, я бы сказала Каллуму про нашу дочь. Но я устала. Этот момент слишком хрупкий, а всё такая же трусиха. Поэтому молчу.

— Кэтрин не могла толком принять материнство. Считала Ниам обузой. Скучала по прежней жизни — и особенно по тому, что могла спать с кем хотела. Сбежала в Испанию с каким-то мужиком. Ни разу не оглянулась.

Правда настолько ужасная, что я выгляжу шокированной точно так же, как и в первый раз, когда услышала это. Сплетни Подрига останутся в безопасности.

— Хочешь знать, что было самым паршивым? — спрашивает Каллум, качая головой.

Я не могу представить ничего хуже, чем мать, бросившая своего ребёнка.

— Что?

— В Ирландии, если родители не женаты, единственный способ для матери передать опеку отцу — это оформить отказ от ребёнка для усыновления. Тогда отец должен… усыновить собственного ребёнка. — Он втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Каждая мышца на лице напряжена, будто ему больно произносить эти слова. — Родитель, который хотел её оставить, должен был за неё бороться. Смешно, правда? Слава Богу, мать не возражала.

Желание утешить его, забрать всю боль, что он испытал, захлёстывает меня. Я больше не могу бороться с этим, как бы ни старалась. Тянусь к нему — и он поднимает глаза. Не отстраняется, когда я притягиваю его к себе. Он делает шаг вперёд, встаёт между моих колен и позволяет себя обнять.

Он всё так же пахнет дождём, мылом и чем-то исключительно своим — свежим, чистым, захватывающим. Я зарываюсь носом в его шею, отчаянно стараясь запомнить этот запах. Тогда я не знала, что чувствую его в последний раз. Мне казалось, пройдёт год, я вернусь, и у нас будет целая жизнь, чтобы дышать этим ароматом. А теперь я знаю: любая секунда может оказаться последней. И потому держусь за каждую деталь изо всех сил.

— Я ошибся, — прошептал он, его дыхание шевелит мои волосы.

Неохотно отстраняюсь — ровно настолько, чтобы видеть его лицо, но не отпускать. Он берёт меня за подбородок, большим пальцем проводит по щеке.

— То, что было между нами тогда… это было слишком сильно. Такое чувство не может длиться вечно — оно бы сожгло нас дотла. — Он говорит, будто пытается убедить кого-то из нас, хотя я не понимаю, кого именно. Его взгляд, скользнувший к моим губам, возвращается к глазам. — Но оно было настоящим, правда? Мы были молоды, всё пролетело быстро — но это было реально.

Мне хочется снять с него очки — чтобы между нами не осталось преград. Но больше всего я хочу, чтобы он увидел меня по-настоящему. Я кладу руку поверх его, ощущая рельеф костяшек, тепло кожи. Следующие слова вырываются на одном дыхании:

— До сих пор.

Наши губы почти соприкасаются, и я выпускаю его руку, потому что она уже в моих волосах, у основания шеи. Я выгибаю спину, прижимаясь к нему всем телом. Соски напрягаются, чувствуя тепло его груди. Тепло разливается по животу, когда я ощущаю, как он упирается в моё бедро.

Он тянет за прядь волос, откидывая мою голову назад, открывая шею. Его губы скользят по линии челюсти, вниз, по чувствительной коже. Первый поцелуй он оставляет там, где шея переходит в плечо, затем поднимается к уху. Я задыхаюсь, вцепившись в его бицепсы, а он всё ещё движется мучительно медленно.

Его зубы едва касаются мочки, горячее дыхание щекочет кожу. И когда я уже готова умолять, он наконец отстраняется, так что мы снова лицом к лицу.

— Больше всего на свете я хочу поцеловать тебя прямо сейчас. — Я отчаянно киваю, но он продолжает: — Хочу поднять тебя с этой столешницы и отнести в свою комнату. Хочу заняться с тобой любовью — как мужчина, а не как тот мальчишка, каким был тогда. Но если мы это сделаем, Лео, придётся идти медленно. Ты должна быть абсолютно уверена, что хочешь этого. — Он сглатывает, и я тоже. — Потому что любить тебя… я не переживу этого во второй раз.

Я кивнула, потому что не могла говорить, и он прижал меня к себе крепко-крепко. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы окончательно разлететься на куски.