Кавказец. Он ненавидит меня, а я... - Ксюша Иванова Страница 38

Внутри меня всё сжимается от невыносимо острого коктейля из чувств. И страшно, и тревожно, и стыдно!

Мамочки!

Разворачиваю плотную ночную штору обратной стороной к себе, как будто укрываюсь за ней. И втыкаю шприц иголкой повыше, чтобы если вдруг Амир дотронется до этой шторы, не нащупал ничего ни в коем случае.

— Прячешься от меня? — сгребает вместе со шторой, прижимает к себе, смеется. — Выдумщица.

— Смотрю, как долго до утра ещё?

— Так хочешь от меня уехать? — я прямо-таки чувствую, как каменеют его мышцы под моими пальцами.

— Нет, я...

Господи, да!

Да, лучше уж пусть побыстрее все закончится! Это как последний день каникул в школе! Вроде бы ещё учеба не началась и формально каникулы продолжаются а всё уже, по сути, закончилось. И ты в тревоге проживаешь последние счастливые часы.

Но, может быть, так будет легче? Ну, если мы расстанемся на обычных своих эмоциях, в ненависти друг к другу?

Иначе, я буду плакать, когда момент расставания наступит.

— Да. Да, я хочу, чтобы это побыстрее закончилось. И забыть, как страшный сон. И...

Это будет сейчас откровенное вранье. Но я буквально через силу заставляю себя произнести продолжение:

— И не видеть тебя больше никогда в своей жизни.

В тишине слышу, как он тяжело сглатывает. А потом медленно выдыхает.

Руки разжимаются.

Делает шаг назад.

— Будет лучше, если ты пойдешь в спальню.

Да, ты прав, так, наверное, будет лучше.

Забыв о шприце, и рискуя переломать себе ноги на лестнице, несусь в спальню.

Главное, успеть добежать до того, как подступающие слезы прольются из меня.... Главное, чтобы он не слышал, как я буду рыдать.

46 глава. Расставание

Мне казалось всегда, что в отношениях мужчины и женщины всё предельно просто. Каким-то образом изначально оговариваются правила. И каждый их исполняет.

Но оказалось, что правила — они не всегда приемлимы для обеих сторон. А еще они иногда делают больно. А еще бывает, что отношения вообще никаким правилам не подчиняются!

А еще бывает, что... отношений вроде как уже и нет. Они не имеют смысла. Они не имеют значения. Они закончились!

Но они есть.

И сколько угодно можно говорить себе, что я добился своего. Что остался последний шаг и я отомщу за сестру, расквитаюсь с обидчиками и стану в разы богаче.

А еще я получу поддержку. Такую, о которой любой на моем месте мог бы только мечтать. После смерти отца она мне нужна.

Мозг понимает, что всё правильно, что я именно этого и желал.

Но тошно так, хоть вой! Нет, не так тошно, как было, когда в нашей семье не стало отца, и сестра из молодой, полной здоровья девушки, превратилась в овощ. Не так!

Как-то иначе.

Как?

Не знаю!

Как будто что-то гнетет и давит, и глаз сомкнуть не дает. Как будто ноет что-то в груди, противно и бесконечно. И хочется разорвать свою кожу, сломать кости и вытащить это наружу! Освободиться хочется.

Но это невозможно. Потому что равносильно смерти.

Всю оставшуюся ночь кручусь на этом проклятом диване, мысленно давая себе клятвы выбросить его к хренам! Потому что он скрипит, а мне вспоминается то, что нужно забыть!

То и дело прислушиваюсь к каждому шороху. И хоть даже себе на признаюсь в этом, я жду, что она еще раз придет ко мне! Как уже приходила...

Но за окном рассвет, а её нет.

И, чтобы просто не тянуть больше бессмысленно время, я встаю и начинаю этот день. Приняв душ, пью кофе и, одевшись, сам еду за матерью.

Потом, пока она хозяйничает на кухне, готовя завтрак, даю задания своей охране. И, конечно, предупреждаю Адама, чтобы готовился отвезти Злату.

Когда захожу в дом, она, уже одетая, сидит в гостиной на диване. Сидит так, словно аршин проглотила — с прямой спиной и глядя в одну точку.

— Амир, сынок, я говорю, иди поешь, попей, а потом и поедешь. Но она наотрез отказывается! — сокрушается мать.

Не знаю, как ей, мне кусок в горло точно не полезет.

Пытаюсь поймать её взгляд. Но она как будто вообще не слышит, что я вошел.

Одета, естественно, в спортивный костюм Самиры. Платья ей никогда не нравились — это было видно. И теперь она решила, что может делать то, что хочет.

Так и есть. Это и раньше смысла-то не имело — ее хоть в хиджаб наряди, норов через одежду чувствуется.

— Ты готова? — стараюсь, чтобы в моем голосе не было вообще никаких эмоций. И мне кажется, у меня получается.

— Да, — холодно бросает она.

— Тогда Адам тебя отвезет. Можешь идти, — говорю, как будто прислугу отпускаю.

И меня самого коробит от этих слов! Потому что... Потому что мы оба стали заложниками ситуации! И я, по сути, не хотел навредить ей...

Нет! Я, конечно, хотел! В какой-то момент я очень этого хотел. Я хотел, потому что её брат практически убил своими руками мою сестру! И я хотел ответить ему тем же.

Но это было до того, как я узнал её.

А она такая... Самоотверженная, искренняя, веселая. Есть в ней что-то особенное, чего я ни в одной женщине не встречал. Искра какая-то. Воля к жизни. И когда я всё это узнал, увидел в ней, я просто не смог продолжать...

Встает и идёт к двери.

Мать с полотенцем в руках растерянно замирает в дверях столовой.

Возле двери Злата оборачивается.

Смотрит на мать, игнорируя меня.

— Мадина, я никогда не желала зла Самире. И я даже подумать не могла, что мой брат... способен так поступить. Простите, что моя семья причинила вам столько горя.

Мать, теряя полотенце, с дрожащими губами делает несколько шагов вслед за Златой, как будто вот-вот бросится за ней следом, умоляя не уезжать.

И мне, блядь, самому хочется броситься сейчас к ней! Схватить, прижать к себе и... И что, Амир? Дальше что делать будешь?

Злата резким рывком открывает дверь и выскакивает на порог.

Мать, закрывая лицо, со слезами оседает в ближайшее кресло.

Поддавшись порыву, заскакиваю в кабинет, где у меня стоит компьютер. Из сейфа достаю её сумку и телефон.

Успеваю выйти к тому моменту, как Адам выруливает со двора.

Машу, чтобы остановился.

Заглядываю в салон, бросаю на сиденье, рядом со Златой сумку, с засунутым внутрь телефоном. Номер её у меня есть.

— Я пришлю тебе свой номер. Сохрани. И, если будет нужна помощь, звони в любое время. Обещанные деньги я