Правила помолвки - Джей Ти Гайсcингер Страница 37

20

МЭДДИ

Мейсон уводит меня из кинотеатра, и мы идем по улице, держась за руки.

— Сегодня без Дика?

Он усмехается.

— Это прозвучало как-то неправильно. Но нет. Я приехал сюда на такси. Дик дома. Наверное, смотрит «Sports Center»14 в нижнем белье и ест замороженный ужин перед телевизором.

— Он живет один?

— Ага. Развелся двадцать лет назад. Больше не женился.

— О нет! Мне придется подыскать ему кого-нибудь. Кто ему нравится?

Мейсон смотрит на меня сверху вниз. Уличные фонари отбрасывают на его волосы приятный золотистый отблеск.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, что некоторым людям не нравится быть женатыми.

— М-да. Эти люди просто женились не на тех. У каждого где-то в мире есть родственная душа. Тот единственный человек, который понимает тебя, — я щелкаю пальцами, — вот так. Тот, с кем ты чувствуешь себя как дома. Самое сложное — найти его. После этого брак — проще простого.

— Ты говоришь так, словно опираешься на личный опыт.

Я вдыхаю, наслаждаясь ароматом цветущего по ночам жасмина.

— У моих родителей был самый счастливый брак, который я когда-либо видела, так что, полагаю, я тоже была счастлива. Жить с двумя людьми, которые любят друг друга больше всего на свете, — это определенно ценный опыт. Не пойми меня неправильно, они любили и нас, детей, но…

— Но что? — настойчиво спрашивает Мейсон.

Я пытаюсь подобрать правильные слова.

— Некоторые люди делают своих детей центром своей вселенной. Но в случае с моими родителями они были солнцем, а мы — планетами, которые вращались вокруг них. Они были самодостаточны. Даже если бы мы никогда не родились, в их мире ничего бы не изменилось. Мы были желанным дополнением, но не обязательным.

Я вздыхаю с тоской.

— Вот что такое настоящая любовь: твоя собственная галактика, где ты цельный и счастливый, где все имеет смысл и тебе больше никогда не придется чувствовать себя одиноким.

Некоторое время мы идем молча, пока Мейсон не говорит: — Чушь собачья.

Его резкий тон пугает меня.

— Что?

Мимо нас, препираясь, проходит пожилая пара. Мейсон ждет, пока они скроются из виду, и только потом продолжает: — Именно то, что я сказал. Такое определение настоящей любви — это фантазия, навеянная любовными романами и диснеевскими мультфильмами. Ничто не идеально, особенно отношения, и нет на свете человека, который мог бы сделать другого человека цельным.

Оскорбленная, я спрашиваю: — Тогда каково твое определение?

Мейсон останавливается и поворачивается так, чтобы мы оказались лицом к лицу на тротуаре. Он смотрит на меня сверху вниз горящими глазами, в которых пылает ярость, и от него волнами исходит гнев.

— Я не знаю. Я никогда с этим не сталкивался. Но я точно знаю, что чем выше пьедестал, на который ты возносишь свое представление о любви, тем сильнее ты будешь разочарована, когда реальность не оправдает твоих ожиданий.

— Люди влюбляются каждый день.

— И каждый день расстаются.

— Есть много браков, которые длятся всю жизнь!

— Но гораздо больше таких, которые распадаются в течение нескольких лет.

Я так взбешена, что хочу топнуть ногой, но понимаю, что это глупо. А если я наступлю ему на ногу, это будет просто грубо. Вместо этого я пытаюсь выразить свой гнев взглядом.

Если бы только у них была пара встроенных лазеров.

— То есть ты собираешься вступить в брак, рассчитывая, что он будет временным? Я пытаюсь найти тебе жену, чтобы ты мог бросить ее через несколько лет? Зачем мы вообще этим занимаемся?

— Я уже говорил тебе.

В раздражении я всплескиваю руками.

— Чтобы твой чертов агент был доволен?

Мейсон долго и пристально смотрит на меня, стиснув челюсти и раздувая ноздри.

— Иногда мы делаем то, чего не хотим делать для других людей, потому что это делает их счастливыми. Или обеспечивает их безопасность. — Он оглядывает меня с головы до ног, и его глаза вспыхивают. — Или потому, что это правильно по отношению к ним, несмотря на твои собственные чувства.

Голос Мейсона становится напряженным.

— Знаешь что? Вот как я понимаю любовь. Ставить интересы другого человека выше своих собственных, чего бы тебе это ни стоило.

— А как же твоя будущая жена? Как же ее интересы?

Он огрызается: — Она получит хорошее вознаграждение за потраченное время.

Я огрызаюсь в ответ: — А что, если ей не нужны твои деньги, Мейсон? Что, если на самом деле ей нужен ты?

Он повышает голос.

— Тогда у нее проблемы с головой.

Я говорю сквозь стиснутые зубы: — Ты слепой, упрямый, невыносимый мужчина. Есть миллион женщин, которые были бы только рады быть с тобой и разделить с тобой жизнь, и не из-за твоих проклятых денег!

Мне ненавистна мысль о том, что мой голос дрожит, но я продолжаю, потому что, если я не выскажусь, то взорвусь.

— Ты умный, красивый, веселый и талантливый. Ты также добрый и чувствительный, хотя и стараешься это скрыть. Да, у тебя проблемы с самоконтролем, ты груб в общении, и, возможно, у тебя есть другие проблемы, о которых я не знаю, но, как ты и сказал, ничто не идеально. И никто не идеален. И если бы ты просто вытащил свою проклятую голову из своей проклятой задницы и перестал так упорно считать себя куском дерьма, то увидел бы, что любая женщина была бы счастлива с тобой!

Мы смотрим друг на друга. Воздух между нами как живой огонь.

Затем я разворачиваюсь и продолжаю идти по тротуару, глубоко вдыхая воздух и изо всех сил стараясь не закричать от отчаяния.

Однажды этот человек доведет меня до инфаркта.

Через несколько мгновений Мейсон догоняет меня. У него такие длинные ноги, что ему даже не приходится менять шаг, пока я несусь вперед на полной скорости.

Некоторое время мы идем по тротуару, пока не доходим до небольшого итальянского ресторана. Над ним висит зеленый навес, а на красной неоновой вывеске написано «Cassinari's». Мейсон берет меня за руку и ведет с тротуара вниз по ступенькам к входу. Он распахивает дверь и пропускает меня вперед, а сам идет следом.

— Столик на двоих, — рявкает он молодой девушке-хостес, стоящей внутри.

Она испуганно вскрикивает. Затем, широко раскрыв глаза, хватает пару меню и убегает.

Мы следуем за ней к столику в дальнем углу. Девушка бросает меню на стол и в страхе убегает, оставляя нас сидеть друг напротив друга в гробовой тишине.

Мы берем меню и некоторое время изучаем его, пока