Эксклюзивные права на тело - Саша Кей Страница 33

Мне и сладко, и невыносимо, и недостаточно. Низ живота словно охвачен огненными обручами, сжимающимися все сильнее и заставляющими меня выгибаться навстречу уверенным движениям пальцев. Сквозь все тело будто проходит волна спазмов, и каждая клеточка наполняется напряжением.

Мне нужен Яр везде, но он продолжает пытать меня, и не давая разрядки рукой, и не заполняя меня. Томление растет, прогнувшись, я трусь грудью о горячее тело Корельского, и, кажется, что я не выдержу.

От бессилия я, всхлипнув, кусаю Яра в плечо. Беспощадно вонзаю зубы, чтобы показать ему, что я больше не могу.

— Тихо, моя хорошая, — бормочет он, покрывая поцелуями мои ключицы, — все будет.

И, сжалившись, приподнимается и поворачивает на живот.

Повинуясь его рукам, я подгибаю под себя ноги и предстаю перед ним полностью раскрытая. Еще вчера я бы умерла от стыда в такой позе, но сейчас я лишь постанываю от удовольствия, когда, погладив пальцами мою влажную промежность, Яр приставляет к ней головку.

Я жду, что сейчас он войдет, заполнит меня и как вчера будет жестко меня брать, но, видимо, я все еще не заслужила снисхождения.

Надавив мне на поясницу, Корельский медленно, очень медленно погружается в сочную дырочку. Я бесконтрольно верчу попкой, пытаясь ускорить процесс, но Яр не поддается.

Это ужасно. Ненавижу его.

Я его убью.

Это мука — чувствовать, как он продвигается миллиметр за миллиметром, как головка медленно прокладывает себе путь, надавливая на переднюю стеночку, отчего электрические разряды бьют в клитор, который остался без ласки.

Меня знобит. Лихорадит в буквальном смысле этого слова, хотя в спальне жарко, и я лежу в пятне солнечного света.

Все мои ощущения сосредоточены на члене, который берет меня, присваивает.

Я скребу ногтями по покрывалу, уже искусав все губы и перестав даже пытаться сдерживать стоны. Кажется, будто от них легче.

Бред, конечно.

Я вся оголенный нерв. Комок раздраженных нервных окончаний.

И когда Яр входит до конца, растягивая меня до предела, это оказывается достаточно, чтобы я взорвалась.

Лишь несколько секунд мне удается насладиться облегчением, а потом Яр начинает двигаться. Каждый неторопливый толчок продляет мою агонию. Пульсация в киске только нарастает, и то, что я приняла, за разрядку превращается в новую пытку.

Я больше никогда не буду злить Корельского.

Никогда.

Насколько сильно плавится моя дырочка, исходя соками под ударами толстого члена, настолько каменеет тело. По нему прокатывается дрожь каждый раз, когда срамных губ касается мошонка.

Я бормочу что-то бессвязное, мне кажется, что все это длится бесконечность, но вот и у Яра кончается запас терпения. Наконец он дарит мне то, чего я так долго ждала. Удары бедер становятся жестче, погружения теряют свою плавность, толчки резкие, и в моей женской сердцевине словно распускает алый горячий цветок.

И мой хриплый вскрик срывает последний заслон у Корельского. С рыком он вколачивается в мою податливо-влажную глубину и догоняет меня, заливая спермой ягодицы.

— Ненавижу тебя, — выдавливаю я, когда упавший рядом со мной на постель Яр, перетаскивает меня к себе грудь.

Он целует меня в висок, гладит дрожащие лопатки.

— Прости. Ты меня очень разозлила. В следующий раз я буду мягче. Мне и так тяжело дается сдержанность. Ты из меня нутро вынимаешь.

Так это была сдержанность?

Следующий раз?

Мозги плавятся и отказываются работать, я могу только прислушиваться к успокаивающемуся стуку сердца Яра и удивляться тому, как мое дыхание подстраивается под его.

У меня к Корельскому столько вопросов, но я без сил, и просто провожу пальцем по шраму, который наконец попадается мне под руку, и спрашиваю:

— Откуда это?

Яр целует меня в макушку.

— Ты, правда, не помнишь?

Глава 34

Почему-то от заданного Яром вопроса, у меня от напряжения все внутри завязывается узлом недоброго предчувствия, прогоняя сладкую истому.

— Не помню чего? — хмурюсь я. — Провалами в памяти я вроде не страдаю.

— Меня не помнишь, — вздыхает Корельский.

И по мере того, как он рассказывает, меня накрывает воспоминаниями.

— Больше семи лет прошло, но я не думал, что ты не догадаешься. Мне было двадцать четыре, и в голове у меня гулял ветер, приправленный безбашенностью молодости и вседозволенностью, подаренной отцом…

Я слушаю тихий голос и покрываюсь мурашками.

То есть я не ошибалась, когда предполагала, что Яр был классическим мажором, золотым мальчиком с карманами, туго набитыми деньгами.

— Я был достаточно ужасен, чтобы такая, как ты, даже не посмотрела в мою сторону. Но до нашей встречи меня бы это не расстроило. Меня самого интересовали совсем другие… Мне нечем гордиться, Эмма. Кроме того, что я прожигал жизнь и отцовские бабки, которые он мне кидал, отсиживаясь за границей, я еще и нарывался постоянно. Краев не видел. Каждый день — вызов. Грезя «карьерой» отца, я творил дичь и мог вполне превратиться в беспредельщика. Какие-то махинации, первый не совсем легальный бизнес и все это на фоне пьяных оргий, дебошей и приводов. Адвокат отца постоянно меня вытаскивал из ментовки. Мне казалось, что жизнь такая и должна быть. Я накрепко усвоил, что выживают только сильнейшие, и представлял силу только такой.

Какой кошмар.

Молодой принц криминального мира, наверное, другим быть не может, но как же калечит психику среда…

— И за это тебя… — сглотнув, я снова поглажу шрам подушечкой пальца.

— Нет, — хмыкает Яр. — Удивительно, но не за это. Хотели насолить отцу, которого достать было сложнее. А я в каком-то пьяном угаре трехдневного бухалова оказался в районе, где у папаши остались не только друзья, но и те, кого он бортанул. Но в том, что произошло, виновата исключительно моя самонадеянность. Я же был чемпионом по тхэквандо, дрался хорошо, а поскольку голова была горячая, еще и часто. Спровоцировать меня на махыч ничего не стоило.

Корельский рассказывает, а я отмечаю, как у него проскальзывают словечки, подтверждающие его неинтеллигентное прошлое. Обычно у него более правильная речь, но сейчас, похоже, его волнует то, что он рассказывает, и ему сложнее контролировать себя.

— Драка дракой, но, когда их четверо и у одного есть нож, который в темноте заметить сложно, исход становится значительно предсказуемей и никак не зависит удали одного молодого барана. Так я осознал, что не всесилен и не бессмертен. Но я даже испугаться не успел, веришь? За себя, по крайне мере. А вот за тебя сильно.

— За меня? — поразилась я.

Да я была самая домашняя девочка на районе.

— Эмма. Поздний апрель, уже темно, парень с распоротым боком, прислонившийся в покосившей низкой ограде палисадника… — перечисляет Яр, и