Жестокий наследник - Сиенна Кросс Страница 32

Я медленно киваю, решение принято. Она права, но и Papà тоже. Я не могу просто сидеть в пентхаусе и чахнуть. Я готов вернуться в Vault. Даже если часть меня задается вопросом, вернуть ли свое королевство или сжечь его дотла, пока оно не рухнуло без меня.

Глава 19

Рори

Сегодняшний утренний сеанс физиотерапии был особенно жестоким, и поскольку его обычный терапевт сегодня ушел, мне остается помогать Алессандро пройти через все это. Я не знаю, что на него нашло сегодня. Он слишком напрягается, и я не могу понять, почему произошла такая внезапная перемена.

Он уже вспотел к тому времени, как мы добрались до брусьев и лестницы сразу за ней.

Его левая рука сжимает холодный металл так сильно, что побелели костяшки пальцев, в то время как правая, затянутая в защитную перчатку, чтобы рубцовая ткань не расправлялась, дрожит на бедре.

— Давай просто попробуем сделать несколько шагов сегодня, — Нежно шепчу я, стоя всего в футе от него. — А потом решим.

— Нет, — выдавливает он сквозь зубы. — Я поднимусь по всему лестничному пролету.

Типичный упрямый ублюдок. Он едва удерживает равновесие и хочет покорить Эверест. Сегодня он отказался привезти инвалидное кресло, и я восхищаюсь его самоотверженностью, но в то же время волнуюсь.

— Алессандро, — предупреждаю я, подходя ближе, — если твои трансплантаты порвутся...

— Тогда они порвутся. — Его голос — лед и пламя, достаточно резкий, чтобы рассечь воздух между нами. — Я не собираюсь быть гребаным инвалидом всю оставшуюся жизнь.

Я дышу сквозь вспышку разочарования. Это не ново. Каждая сессия — это битва не со своим телом, а со своей гордостью.

— Ты не инвалид, — говорю я тихо, хотя мы единственные люди в этом огромном пространстве. — Но, если ты будешь продолжать так давить, ты можешь все испортить. Ты не можешь прибегать к грубой силе во время выздоровления. — В отличие от всего остального в его жизни.

Он не отвечает. Просто отводит взгляд. Челюсть сжата. Плечи подергиваются от напряжения.

Но я вижу это, проблеск чего-то более глубокого. Стыд. Страх.

Я подхожу ближе, голос звучит мягко. — Ты все еще думаешь, что нужда в помощи делает тебя слабым?

Его губы сжимаются в жесткую линию. Я не жду ответа.

— Ты пережил то, чего не пережило бы большинство людей. Ты здесь. Это не слабость, Алессандро. Это сила. — Несмотря на то, что я говорила это десятки раз, в такие моменты, как этот, он, кажется, нуждается в напоминании.

Тишина. Та, что наполнена невысказанными словами и невысказанной болью.

Затем он тяжело вздыхает. — Хорошо. Всего несколько шагов.

Он медленно поворачивается. Лестница возвышается, как гора. Я встаю позади него, достаточно близко, чтобы поймать его, если он поскользнется.

Он поднимает одну ногу. Стонет. Каждый дюйм подъема — это война.

Но он это делает.

Один шаг.

Потом еще один.

Он преодолевает половину лестницы, прежде чем оседает, хватаясь за перила, как будто это единственное, что удерживает его на земле. Я должна была остановить его в три часа, но, черт возьми, я хочу видеть, как у него все получится.

Его голос хриплый, почти шепот. — Это чертовски больно.

Я кладу руку ему на спину, прямо между лопатками, поверх покрытой шрамами, заживающей кожи. — Я знаю. Но ты все равно это делаешь. Вот что важно.

Он кивает один раз. Больше ничего не говорит.

Он доходит до седьмой ступеньки, прежде чем все его тело наваливается на меня. Я вынуждена схватиться за перекладину, чтобы мы оба не упали. Этот человек огромен.

— Вот и все, — шепчу я ему в плечо. — Ты сделал больше, чем я думала, ты смог, хорошо?

— Хорошо.

Алессандро медленно поворачивается, и я помогаю отвести его обратно к скамейке. Он садится, из его сжатых губ вырывается стон. Я опускаюсь рядом с ним, и на этот раз он не отмахивается от меня, как обычно.

Он просто сидит, тяжело дыша, позволяя мне оставаться рядом.

И, думаю, впервые он понимает, что ему больше не нужно сражаться в одиночку. И это делает меня счастливее, чем следовало бы. Трудно не вмешиваться в жизнь своих пациентов, но я всегда умела подвести черту. С Алессандро это становится все труднее с каждым днем.

Чувства накатывают все сильнее и быстрее. Игнорировать их становится все более сложно. Я пытаюсь, Боже, я пытаюсь. Я говорила себе, что это просто близость, адреналин, хаос совместной жизни. Что это просто потому, что он красив в своем мрачном, сломленном образе, а я всегда питала слабость к сломленным людям.

Но дело не только в этом. Дело в том, как он смотрит на меня, как будто я сделана не из тех зазубренных кусочков, которые прячу. То, как он слушает, даже когда злится, даже когда я давлю на него. То, как он начинает впускать меня, даже когда борется с этим.

Это то, что я чувствую, когда нахожусь рядом с ним. Как будто я могу дышать, как будто я могу наконец перестать бежать, даже если это всего на мгновение.

И это самое худшее. Потому что я не могу позволить себе остановиться. Я не могу позволить себе его. Я не могу позволить себе ничего из этого.

Потому что, если я впущу его, если позволю этим чувствам продолжать расти, я знаю, что никогда не уйду.

А мне придется это сделать.

Потому что нет такого мира, где такая девушка, как я, могла бы удержать такого мужчину, как он.

Потянувшись за спортивной сумкой, лежащей на скамейке, Алессандро снимает мокрую рубашку, затем выскальзывает из шорт, привлекая мое внимание. И Боже милостивый, я почти забываю, как дышать. Пот блестит на каждом выступе мышц, твердые плоскости его груди поднимаются и опускаются при каждом вдохе. Мои глаза скользят по неровным шрамам, пересекающим его торс, свидетельствующим обо всем, что он пережил. Каким-то образом они делают его только красивее.

Необработанный. Реальный. Могущественный.

У меня руки чешутся проследить каждое из них, запомнить их, как карту. Мне следовало бы отвести взгляд, но я не могу. Потому что под всем этим ущербом скрывается мужчина, который все еще борется, и я никогда в жизни не хотела кого-то