Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин Страница 32

Он был уже рядом, так, что я чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи, смешанный с древесными нотами одеколона — запах, который когда-то был для меня синонимом дома.

— Я куплю тебе другую квартиру! Лучше! Больше! Целый этаж! — его голос сорвался на крик, но тут же перешел в напряженный шепот. Он схватил меня за плечи, его пальцы впились в ткань пиджака, почти достигая кожи. — Просто оставь ее в покое, ты слышишь? Она ничего не значит!

— Твоя шлюха не будет жить в квартире, которую я выбирала для нашей дочери! — вырвалось у меня, и я попыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Никогда! Ты слышишь? Ты обещал ей это? Обещал, что она станет хозяйкой там, где каждая деталь — это частичка моей души?

Он тряхнул меня, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, почти паническое.

— Заткнись! Прекрати говорить о ней! — прошипел он, и его лицо исказила гримаса настоящей боли. — Это не про нее! Это никогда не было про нее!

И тогда, не в силах сдержать волну оскорбления, отчаяния и чистой, беспримесной ненависти, я рванулась, чтобы дать ему пощечину — последний, унизительный аргумент в этой грязной войне. Но он, как будто ожидая этого, перехватил мою руку в воздухе с такой легкостью, что у меня захватило дух. Его движение было стремительным, как у зверя. Одним резким движением он развернул меня спиной к себе, прижал лопатками к своей груди, а мою захваченную руку заломил за спину, зафиксировав ее своей мощной кистью. Вторая его рука обвила мою талию, прижимая с такой силой, что все воздух вылетел из легких.

— Не-ет, — прошептал он прямо в ухо, и его губы коснулись мочки, посылая по всему моему телу разряд ледяного электричества. — Я не позволю тебе ударить меня. Никогда.

— Отпусти! — попыталась я вырваться, но его хватка лишь усилилась. Он прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала каждую мышцу его тела, каждую складку дорогой ткани его костюма. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мою шею чуть ниже уха.

— Молчи, — его голос прозвучал прямо в ухо, низкий, хриплый, лишенный всякой дистанции. — Просто молчи и слушай. Ты хотела откровенности? Получай.

Он прижался губами к моей шее, и это не было похоже на поцелуй. Его горячие губы скользнули по коже, а потом я почувствовала почти острую боль, где его зубы сжали мою кожу. Он впился в меня, оставляя метку, и по моему телу пробежала предательская дрожь, смесь отвращения и желания, что откликнулось на эту грубую демонстрацию силы. Он отпустил кожу, и я почувствовала, как на месте укуса расходится жгучее тепло.

Он почувствовал, как я застыла, и издал низкий, гортанный звук, нечто среднее между стоном и усмешкой. Его рука на моей талии ослабла на мгновение, только чтобы скользнуть вверх, к груди, и грубо, через тонкую ткань блузки, обхватить ее, сжав в ладони так, что боль смешалась с чем-то давно позабытым и постыдным.

— Боже, — выдохнул он, и его дыхание обожгло мне шею. — Алана… Когда в последний раз… когда мы вот так стояли? Когда я мог просто… вдыхать тебя?

Его губы прижались к коже у основания шеи, не целуя, а как бы впитывая ее. Потом горячий и влажный язык провел по чувствительной линии, где пульсировала жила. Я вскрикнула, пытаясь вырваться, но он только сильнее прижал меня, а его зубы легонько сомкнулись на коже, заставив меня замереть от шока и предвкушения боли. Боль пришла — сладковато-острая, а следом за ней — постыдное распространение тепла внизу живота. Он оставил засос, который будет виден часами.

— Когда я мог целовать тебя здесь, — он снова провел языком по тому же месту, заставляя меня содрогнуться всем телом, — прикасаться к тебе вот так…

Его рука, все еще сжимающая мою грудь, задвигалась, большой палец нашел напряженный сосок через ткань и принялся водить по нему кругами, то грубо, то едва касаясь. Другая его рука, удерживающая мою, ослабила хватку, но не отпустила, а потянула вниз, прижимая мою ладонь к его бедру, заставляя чувствовать вздутое напряжение в его брюках.

— Чувствовать, как ты вся дрожишь от одного моего прикосновения… Хмм…

Он втерся в меня бедрами, и этот откровенный, порочный жест вырвал у меня стон, который я тут же подавила, закусив губу до боли. Но тело уже предавало меня. Предавало годами знакомой ему реакцией, мышечной памятью, которая жила глубже, чем обида и ненависть. Внутри все сжалось и тут же расплавилось в спазме стыдного желания.

— Полгода, — его голос стал хриплым, губы двигались у самого моего уха, и каждое слово было похоже на ласку и на пытку одновременно. — Полгода ты не подпускала меня блише, чем на метр. Мы спали в разное время. Ты всегда была занята — сначала бутики, потом подготовка к нашему юбилею… Ты уткнулась в работу, как в щит. Моя жена… моя женщина перестала быть моей. А я пытался достучаться! Ужины, кино, поездки… Ты отворачивалась. Отвергала. Как будто я стал для тебя чужим.

В его голосе прозвучала боль, которая вонзилась в меня острее любых угроз. И вместе с ней — вспышка моих собственных, тщательно захороненных воспоминаний. Месяцы, когда его прикосновения стали навязчивыми, когда его ласки казались требовательными, а не нежными. Когда он пытался зажечь в нас старый огонь, а я… я отстранялась. Потому, что внутри что-то надломилось. Что-то, о чем я не могла сказать вслух даже себе. Я пыталась стереть эти воспоминания что приносили боль и вину перед ним. А он видел в этом отвержение. И, возможно, именно это отвержение и необъяснимая холодность с моей стороны и толкнула его искать подтверждения своей мужской состоятельности на стороне? Мысль была чудовищной и невыносимой. Я выдохнула, и в выдохе прозвучал сдавленный стон — от желания и от этой ужасающей догадки.

— Не… не смей, — прошептала я, но в голосе не было силы, только хрип.

— Не смей что? — он повернул мое лицо к себе, насколько позволяла поза, и его губы в сантиметре от моих. Глаза горели темно-синим огнем одержимости. — Любить тебя? Хотеть тебя? Ты моя жена. Моя. И я напомню тебе об этом. Напомню так, что ты забудешь и про эту дуру, и про свои амбиции, и про все на свете.

Он резко развернул меня, уже не удерживая за руку, но прижав обеими ладонями к краю его рабочего стола. Спинкой я упиралась в холодный полированный стол. Он встал