Никто не должен знать - Карин Харт Страница 31

Например, когда он приставил пистолет к своей голове...

Я до сих пор не могу поверить, что он так поступил. Угроза Дину — это то, чего я ожидала от Бернса. Моё свидание с ним — вот что спровоцировало моего полицейского. Он думал, что я выбираю другого мужчину, и решил забрать у меня выбор, сделав меня своей личной пленницей.

Я ни на секунду не сомневалась, что он может направить на меня пистолет хоть на целый день и никогда не выстрелить. Но когда он направил его на себя? Я не хочу слишком пристально разбираться почему, но это... это что-то со мной сделало.

И почему? Потому что он хотел, чтобы я наконец встала перед ним на колени?

Не встречаясь с ним взглядом, я возвращаю полупустую чашку с водой Бернсу. Он берёт её, и я молча поворачиваюсь к нему спиной. Я пыталась убрать кровавые пятна с цементного пола, пока Бернс занимался телом Картера, но без отбеливателя я могла сделать лишь немного. Я специально избегаю смотреть на ту часть подвала, вместо этого направляясь прямо к койке.

Я ложусь на бок. Через секунду койка прогибается, Бернс вытягивается позади меня.

Конечно.

Он вздыхает.

— Хорошо. Злись на меня сколько хочешь. Главное, чтобы ты не злилась на себя.

Из всех эмоций, бурлящих во мне прямо сейчас, злость на себя — не одна из них.

— Почему я должна?

— Потому что тот ублюдок, который напал на тебя, заслужил всё, что получил сегодня вечером, и ты заслужила стать свидетелем этого. Он больше не может причинить тебе боль.

— Не может, — отвечаю я. — Но что насчёт тебя?

Бернс целует меня в затылок.

— Я не причиню. Клянусь.

Как он может честно думать, что я ему верю? После того, что он только что сделал?

И я говорю не о том, как он требовал минет. Транзакционная сторона наших... отношений... делает так, что у нас есть какой-то баланс между нами. Технически он контролирует ситуацию. Конечно. У него есть наручники, пистолет, значок и замок на двери. Он держит мою свободу в своих руках. Но он играет со мной, позволяя мне думать, что у меня есть немного власти.

Картеру было плевать, чего я хочу. Бернс настаивает на том, что я хочу всего, что он со мной делает, — и, возможно, то, что случилось пять лет назад, действительно испортило меня, потому что, чёрт возьми, я хочу. Что-то в том, как он забирает выбор из моих рук, одновременно убеждаясь, что я получаю удовольствие... что меня не просто используют... так отличается от моего нападения, что, за исключением последнего раза, когда Бернс хотел, чтобы я сделала ему минет, я могла держать эти две вещи раздельно.

До сегодняшнего вечера. До того, как он зашёл слишком далеко с пистолетом.

Откровение о том, что Бернс — убийца, не было сюрпризом. Ни то, что он был причиной исчезновения Брика. Но как он может клясться, что никогда не причинит мне вреда, после того, что он только что выкинул?

— Бернс... ты наставил на меня пистолет. Ты сказал, что никогда не причинишь мне вреда, и ты угрожал застрелить меня.

— Нет.

Я напрягаюсь. Если есть одна вещь, которую я ненавижу больше всего на свете, так это то, что меня газлайтят. Я была там. Я знаю, что он сделал. Он не может сказать мне, что не делал этого, когда я, блядь, была там.

Я не успеваю поспорить. Прежде чем я успеваю, Бернс замечает мою реакцию и говорит:

— Поверь мне, ангел. Я бы никогда не направил на тебя заряженный пистолет.

Его вес на кровати смещается. Я не вижу, что он делает позади меня — и я достаточно упряма, чтобы не смотреть, — когда он вдруг возвращается. Должно быть, он протянул руку за край койки, чтобы достать пистолет, потому что он наклоняется надо мной, показывая оружие.

Он прав. Патронник пуст.

Успел ли он достаточно быстро убрать патроны, прежде чем показать мне пистолет? Возможно.

Я должна спросить.

— А что насчёт тебя? Что насчёт того, как ты приставил пистолет к своему виску?

Бернс убирает пистолет. Я не знаю, куда он его дел, потому что я полностью отвлечена торжественностью, вибрирующей в его тоне, когда он признаётся:

— Если бы я думал, что потеряю тебя, я бы ни секунды не колебался.

О.

Я позволяю этому осознанию улечься. Если он говорит правду, это значит, что Бернс скорее вынесет себе мозги, чем будет жить без меня, и... да.

Я не знаю, что на это сказать.

Всю свою жизнь у меня никогда не было никого, кто заботился бы обо мне настолько. Я всё ещё не знаю, что я сделала, чтобы Бернс так относился ко мне. Единственное, что он сказал, с того момента, как я дала ему ту первую маргаритку, я была его, даже если я ещё не знала об этом. Он выбрал меня, потому что я была добра к нему, так же как я восхищалась им издалека, потому что он был красив, казался сильным и спас меня от Брика, то, чего не сделал ни один полицейский в Фэрвью.

В тот момент, когда Бернс направил пистолет на себя... это был первый раз, когда я почувствовала страх — настоящий страх — с тех пор, как очнулась в подвале и поняла, что я в ловушке. Каким-то образом, за это время, я перестала бояться его. Он обещал, что не заставит меня делать ничего, чего я не хочу. Я держала его за это.

Но когда я поверила, что он застрелится, я испугалась. И, возможно, большая часть этого была из-за того, что я застряла бы в подвале с телом мёртвого полицейского, но крошечная часть меня была в ужасе при мысли о том, что Бернс вынесет себе мозги.

Действительно ли я думала, что он сделает это? Нет. Мыслила ли я рационально? Даже близко.

И услышать, как он признаётся, что это то, что он бы сделал без колебаний при определённых обстоятельствах... я не знаю, как на это реагировать.

Поэтому я не реагирую. Вместо этого я спрашиваю:

— Если пистолет был не заряжен, зачем вообще это делать?

— Потому что я знаю тебя, ангел. Ты умирала от желания попробовать мой член на вкус, но ты слишком хорошая. Ты бы не встала на колени по своей воле, но если