Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 30

— Марина.

Я поднимаю глаза.

И впервые за эти дни понимаю: Олег не просто изменил.

Он меня планировал уничтожить.

Глава 8. Через Алису

Андрей останавливает машину у обочины, а я продолжаю смотреть на лист.

«Этап 3. Личный фактор: сформировать у М.С. ощущение управленческой несостоятельности. Использовать возраст, эмоциональность, развод, усталость. При необходимости — через Алису».

Через Алису.

Не через поставщиков, не через банк, не через договоры, не через аккаунт. Через мою дочь. Через ребенка, которого Олег держал на руках в роддоме с таким испуганным лицом, что я тогда еще смеялась и говорила, что он выглядит как человек, которому выдали хрупкий государственный объект. Через девочку, которая в пять лет рисовала на коробках из-под муки, в семь спала на стуле в подсобке, в двенадцать помогала клеить ценники перед праздниками, в семнадцать кричала, что ненавидит всю эту семейную пекарню, а потом всё равно пришла вечером и вымыла витрину, потому что у Лены заболел ребенок.

Через Алису.

Вот это уже не бизнес. Не развод. Не измена. Это грязь другого уровня.

— Мам, — тихо говорит Алиса с заднего сиденья.

Я поднимаю глаза.

Дочь смотрит на меня бледная, губы сжаты, пальцы вцепились в ремень сумки. Девятнадцать лет. Взрослая, умная, острая на язык. И сейчас на лице у нее не взрослая злость. Детская. Та самая, когда ты понимаешь, что один из родителей использовал тебя как пункт в плане.

Очень хочется сказать: «Не читай». Поздно. Она уже прочитала.

— Я нормально, — произносит Алиса сразу. Слишком быстро.

Конечно. Моя дочь. У нас в семье «я нормально» обычно означает, что внутри уже упала мебель, посуда и часть потолка, но хозяйка еще стоит с веником.

— Не нормально, — говорю. — И не обязана.

Она моргает, потом резко отворачивается к окну.

Ксения сидит рядом с ней, сжимает папку обеими руками. Ей тоже страшно. Видно по плечам, по тому, как она втягивает голову, как часто смотрит на телефон. Не актриса. Не шпионка. Просто женщина, которая влезла в чужую схему, потому что совесть оказалась громче страха. С такими людьми надо аккуратно. Они и так себя уже наказали тем, что пришли.

Андрей глушит двигатель.

— Дальше говорим не в машине, — говорит он. — Нам нужно место, где можно разложить документы, сделать копии и подключить юриста.

— В пекарню, — отвечаю.

— Уверена?

— Да. Это мой штаб.

Алиса нервно фыркает.

— Мамин штаб с корицей.

— Зато с кофе, — говорю. — В отличие от многих штабов, наш кормит людей.

Голос у меня ровный. Хорошо. Можно работать. Если я сейчас позволю себе почувствовать всё сразу, придется сидеть прямо на обочине и дышать в пакет, а пакета у нас нет. Есть папка Ксении, дочь, Андрей, документы, Олег и Вероника, которые решили, что я эмоциональная, возрастная и управленчески несостоятельная. Вот пусть сейчас наслаждаются моей несостоятельностью, оформленной по папкам.

Андрей снова заводит машину.

— Ксения, — говорю я, не оборачиваясь полностью. — Вы можете кратко объяснить, что именно в папке?

Она сглатывает.

— Переписки Вероники с Олегом Сергеевичем. Не все, часть скриншотов. Таблица плана. Черновики презентации. Проект соглашения между Олегом Сергеевичем и «СоколФуд». Платежи за подготовку новой точки. И список контактов, через кого они хотели запускать жалобы.

— Жалобы на пекарню?

— Да.

Руки у меня снова становятся холодными.

— Какие жалобы?

— Санитарные, трудовые, потребительские. Несколько через подставных клиентов. Одна должна была быть по отравлению.

Алиса резко поворачивается к ней.

— Что?

Ксения вздрагивает.

— Не настоящее отравление. Жалоба. Человек должен был купить десерт, потом написать в городскую группу и Роспотребнадзор. Там был текст заготовлен. Без экспертизы, просто шум. Вероника говорила, что Марина Викторовна начнет дергаться, ошибаться, сотрудники испугаются, клиенты усомнятся. А дальше Олег Сергеевич предложит «мирный» раздел, где старая точка достанется ей с проблемами, а новая сеть уйдет ему.

Я закрываю глаза.

На секунду.

Не больше.

Потом открываю.

— Алиса, — говорю. — Дай мне воду из сумки.

Дочь молча достает бутылку и протягивает вперед. Я пью. Вода теплая, неприятная, но сейчас и такая сойдет. У меня внутри закипает так, что если не разбавить, буду говорить голосом женщины, которая уже мысленно подписала приказ о расстреле бывшего мужа из кондитерского мешка.

— Ксения, а через Алису что планировалось? — спрашивает Андрей.

Я не задаю этот вопрос, потому что не могу. Он задает. Спокойно, делово. И за это сейчас я ему благодарна больше, чем за кофе, юриста и машину.

Ксения смотрит на Алису.

— Я не знаю всего. Видела только отдельные сообщения. Вероника считала, что если Алиса встанет на сторону отца, Марина Викторовна сломается быстрее. Олег Сергеевич говорил, что дочь вспыльчивая, но справедливая, и ей можно показать «правильную версию». Что она не простит матери публичного позора и связи с другим мужчиной.

— С каким другим мужчиной? — резко спрашивает Алиса.

Ксения не отвечает сразу.

А я уже знаю.

— С Андреем, — говорю.

В машине становится тихо.

Алиса переводит взгляд на спинку водительского сиденья. Андрей смотрит на дорогу. Руки на руле крепкие, спокойные, но я вижу, как напряглись пальцы. Он злится. Очень. Только не делает из своей злости спектакль. Взрослый мужчина вообще отличается от мальчика не тем, что не злится, а тем, что не размахивает своей злостью перед всеми как флагом.

— То есть папа хотел сказать мне, что мама завела любовника, поэтому всё рушит? — спрашивает Алиса.

Ксения тихо отвечает:

— Да.

— А сам в это время спал с Вероникой, выводил деньги и готовил жалобы?

— Да.

— Отлично, — говорит дочь.

Одним словом. Очень тихо.

У меня по спине проходит холод. Потому что Алиса в гневе не кричит сразу. Сначала становится вот такой. Собранной. И