Переломный момент - Мэдс Рафферти Страница 3

Видимо, он чувствует запредельную усталость в моем голосе, потому что замолкает, а в следующий миг скамья прогибается под его весом. Я невольно кошусь на Кирана. Черные волосы, обычно взлохмаченные, слиплись от пота и зачесаны назад, и, не считая легкого румянца на щеках после тренировки... Киран выглядит чертовски бодро.

Его губы расплываются в кривой ухмылке.

— Ну вот, теперь ты гадаешь, как я умудряюсь держать удар.

Именно.

— Нет, — лгу я.

Разумно ли было идти на тусовку перед тренировкой? Нет.

Разумно ли было нажираться до такого состояния, чтобы не кататься, а блевать? Категорически нет.

Был ли у меня выбор?

И вот тут мысли в голове путаются окончательно.

У каждого есть выбор. Я не ребенок. Понимаю, что у поступков бывают последствия — болезненные, меняющие все в одночасье, — со мной правда что-то не так. Что-то внутри сломалось, и мозг раз за разом коротит, когда нужно решить: взять себя в руки или продолжать спускать жизнь в унитаз.

— КРОУФОРД!

Глаза лезут на лоб, в черепе грохочет пульсирующая боль; я слишком резко вскакиваю и разворачиваюсь, натыкаясь на свирепый взгляд тренера.

— Какое именно слово во фразе «в мой кабинет, живо» тебе не понятно? — взгляд, которым он сопровождает этот вопрос, не оставляет сомнений: ответа тренер не ждет.

Киран хлопает меня по спине.

— Просто дыши. Со временем попустит.

Никакое дыхание не поможет пережить разнос у тренера.

Сомневаюсь, что спасет даже выпивка.

А это о чем-то да говорит.

— Выглядишь паршиво, — это первое, что тренер произносит с тех пор, как двадцать минут назад я переступил порог кабинета.

Двадцать. Минут.

Я-то рассчитывал, что зайду, он немного поорет, велит завязывать и больше никогда не заявляться на лед пьяным; я извинюсь, и мы разойдемся. Чего точно не ожидал, так это того, что он потратит тысячу двести мучительных секунд, просто сверля меня взглядом.

Казалось, этот человек пытается заглянуть в самую глубину моей искалеченной души.

Зрелище, мягко говоря, не из приятных.

— Прошу... прощения?

Его брови взлетают чуть ли не до корней волос.

— Это был вопрос или утверждение?

Устало потирая лицо рукой, я сдаюсь.

— Не совсем понимаю, что вы хотите услышать, тренер.

Он подается вперед, не раздумывая ни секунды.

— Я жду извинений, но ты в последнее время только и делаешь, что отделываешься фальшивыми фразами, пока не подвернется случай выкинуть очередную идиотскую выходку.

Ответить нечего, потому что он прав.

Во всем прав.

— Что случилось, Грейсон?

Я резко поднимаю голову, ошарашенный тоном, печалью во взгляде и тем, что он назвал меня по имени. Тренеру нельзя так делать. Нельзя давать слабину, нельзя давать мне повод хоть что-то почувствовать.

— Вы прекрасно знаете, что случилось, — хрипло отвечаю я.

— Он бы ни за что не...

— Только не вздумайте договаривать, — практически рычу я, чувствуя, как вскипает злость.

В его серых глазах мелькает изумление. Тренер снова откидывается в кресле и принимается меня изучать, вот только теперь во взгляде столько разочарования, что буквально придавливает к месту. Я невольно кошусь на часы. Кожа зудит, словно по мне ползают тысячи муравьев. Никогда еще не было так неуютно в кабинете.

Тренер тот еще кремень, но он мне почти как родной.

Наверное, поэтому и больно.

— Я больше не могу позволять тебе плевать на команду. Это неуважительно не только к сокомандникам, но и к самому себе.

От серьезности его тона я невольно выпрямляюсь.

— К чему вы клоните, тренер?

— К тому, что ты больше не ведешь себя ни как капитан, ни как командный игрок.

Сердце ухает в бездну. Кажется, оно больше не принадлежит телу, а в ушах стоит оглушительный рев крови.

Нельзя терять команду. Она — это все, что у меня осталось.

— Пока не научишься уважать ребят как прежде, ты больше не капитан.

Внезапная паника, прошившая все существо, испаряется в мгновение ока.

Я замираю в ожидании: жду, когда накроет тоска из-за потери звания, к которому стремился годами. Звания, которое принимал близко к сердцу и носил с такой гордостью. Но ничего не происходит.

Пульс выравнивается, плечи бессильно опускаются, и я не чувствую... ровным счетом ничего.

Внутри абсолютная пустота.

Прочистив горло, я поднимаюсь на ноги.

— Это все, тренер?

Андерсон на секунду каменеет, глядя на меня со смесью шока и ярости, а затем мрачнеет.

— Не позволяй этому сломать тебя, Кроуфорд. Не дай событию разрушить тебя, лишить всего...

— Я и так лишился всего, что имело хоть какой-то смысл.

Голос звучит холодно, лишенный всяких эмоций, которые — я знаю — зарыты глубоко внутри. В нем нет и намека на фальшь, хотя я прекрасно сознаю: это ложь. Разве я не ощутил панику впервые за целый год? Разве не осознал, что в моей паршивой жизни осталось нечто важное?

Застыв в повисшей между нами тишине, я жду возвращения той части себя, которой еще не все равно. Но, как и весь последний год, она не дает о себе знать.

Тренер Андерсон пристально изучает меня; плечи опускаются, а во взгляде мелькает что-то сродни жалости.

— Нет, сынок, — тихо роняет он. — Нет, это не так.

Пусть я и не чувствую ничего, слова тренера набатом бьют в голове.

Они крутятся в мыслях, словно заезженная пластинка. Потому что он прав: мне есть что терять, просто не осталось ощущения страха.

Стоит провернуть ключ в замке и войти в квартиру, как я замираю на пороге при виде Кирана: тот вольготно развалился на диване, уничтожая мои же запасы.

— Какого хрена ты здесь забыл? — бурчу я, хотя в голосе нет ни капли прежней резкости.

— Должен же хоть кто-то за тобой приглядывать.

— А-а, так вот чем ты занимался прошлым вечером, заливая в меня текилу по самую глотку?

Киран иронично выгибает бровь.

— Ты сам напросился. И знаешь, я не собираюсь сюсюкаться. Если хочешь окончательно разрушить все то, что сейчас имеешь — я буду рядом, но помогу склеить осколки, когда сам этого захочешь.

Киран невольно вздрагивает, когда я со стуком швыряю спортивную сумку на кухонный пол. Я хмурюсь все сильнее, глядя, как он ставит на паузу шоу и поворачивается.

— Опять «Девочки Гилмор»?

Он пожимает плечами.

— А что? Погода на улице самая что ни на есть подходящая.

— Для этого сериала любая погода подходящая, — бурчу я себе под нос.

Я ни за что не признаюсь — он же вовек не