Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром Страница 3

Я выучилась на экономиста и изучала оценку недвижимости, недолго поработала риэлтором, потом помогала папе и Валере с делами бизнеса. В основном бумажки, отчёты, оценка. Где-то была на подхвате: что-то купить, заказать, забрать, подготовить.

Семейный бизнес и домашний маркетинг часто недооценивают. Все эти дела поглощали моё время, у меня не было возможности куда-то устроиться и заниматься чем-то заниматься отдельно от семьи.

Папина болезнь оставила нам полупустые счета и шатко-валко развивающийся бизнес — гаражные комплексы. Многоэтажные муравейники на окраинах города, дешёвые и неудобные, до которых надо ещё добраться на автобусе, чтобы машину забрать или отремонтировать на эстакаде.

Это не те гаражи, которые сейчас роют под каждым новостроем, а потом продают собственникам квартир по цене добротной студии чуть дальше от центра. Этим гаражам больше тридцати лет и для тех, у кого финансы не бьют ключом, настоящее спасение. Там же в этих боксах живут своей жизнью мастерские по ремонту, шиномонтажки, автомойки, мелкие магазинчики запчастей.

В каких-то комплексах, где формой правления был ГСК, папа был председателем правления, а также собственников нескольких боксов, в которых развивался мелкий бизнес. Ему платили аренду, он распоряжался членскими взносами. Где-то в его собственности была земля и там аренда была значительно жирнее.

Когда-то у папы были крепкие связи с застройщиками, он выкупал по целому этажу подземной парковке на этапе котлована очередной новостройки, потом перепродавал собственникам квартир с наценкой под двести процентов. Договорнячки и откаты были обычным делом. Жили мы все «кучеряво», как любил говорить папа. А потом он заболел.

После маминой смерти я оказалась наследницей родительского дома, который с каждым месяцем превращался в пассив и копил долги за коммуналку. Стоило бы его продать, но рука не поднималась, да и в наследство мне вступать только через два месяца — дом был записан на неё, а не отца.

Когда папа заболел, то наотрез отказался продавать их с мамой дом на Просеках, и наш тоже продавать запретил, хотя я предлагала. Валера вот только ничего тогда не сказал. Лишаться небольшого, но добротного, современного кирпичного особнячка на берегу Волги, он, конечно, желанием не горел. Но машину всё-таки продал, скрепя сердце. Выручил он с этого «Мерса» шесть миллионов, на два купил «Хендай», чтобы быть мобильным, а остальное вложил на лечение.

Сейчас я брожу по нему и вдыхаю запах пустоты и почему-то гнилостности. Так пахнет изжившая себя любовь. Любовь, погибшая под гнётом трудностей.

Валера словно ждал, когда всё закончится, чтобы с более-менее чистой совестью уйти.

Уйти, пережив рядом со мной самое страшное. А когда всё самое страшное уже произошло, отойти, отпустить мою руку, оголить мою спину.

Позволить мне стать взрослой.

Мы становимся взрослыми, когда умирают наши родители.

И становимся сильными и независимыми, когда предают любимые.

Валера общался со мной только формально, скидывал варианты квартир, спрашивал, какие районы мне подойдут. Предлагал пригороды, чтобы сэкономить средства и отдать мне отступы не только квартирой, но и деньгами.

Я отказывалась. Меня тянуло в центр, где непрекращающиеся пробки создавали иллюзию жизни.

Пусть жизнь будет хотя бы за окнами, если не внутри моей квартиры.

Ко мне приходили потенциальные покупатели на наш с Валерой дом, и я, как робот, водила их по комнатам, даже не пытаясь изобразить подобие дружелюбия. Это была не моя цель, а цель Валеры.

Это был его развод, а не мой.

Я застыла, как насекомое в янтаре, и совершенно не желала двигаться. Ни физически, ни по жизни.

Мне даже не пришлось никуда ехать, чтобы подавать на развод. Все документы мне прислали курьером.

Я больше не Ида Филиппова. Я снова Ида Рейнгольд, по папе. Пусть со мной останется хотя бы его фамилия.

Глава 4

Тогда я познакомилась с Верой, риэлтором. Она пришла посмотреть наш дом для своих клиентов. Я предложила ей кофе, и мы разговорились.

Вер сорок, она тоже потеряла родителей, осталась без мужа, но с двумя детьми, которые уже закончили школы. Она стала мне старшей подругой и примером того, как можно потерять всё, выжить и жить дальше.

— Я бы не стала продавать свою долю в бизнесе и отказываться от управления. Мутит что-то твой бывший муж. Он, считай, просто отжимает у тебя кормушку.

Она приезжает ко мне раз-два в неделю, паркует свой китайский внедорожник на обочине, потому что подъездные дорожки и места парковочные под навесом давно никто не чистит. Держать в порядке частный дом одними женскими руками совершенно невозможно, а помощников мы ещё при живом папе распустили. В целях экономии. Иногда нанимали клининг, газон Валера сам стриг, и снег убирал специальной машинкой.

Это Вера надоумила меня взять «Омоду». Голубую, как зимнее небо, с небольшим пробегом. Убедила, что немецкий автопром уже давно не гарант качества, а китайцы вполне прилично делают машины. Мой старый «Фольц» с пробегом в двести тысяч километров скоро бы начал разваливаться на части. Я на нём папу возила по больницам, в салоне до сих пор витал этот запах…

Мы пьём кофе на кухне или выходим на заснеженную террасу с дымящимися чашками.

— Я всё равно не буду этим всем заниматься, — повторяю я, чувствуя, как слова вылетают из меня без всякой убеждённости. — У меня и так всего достаточно.

— Ну и зря, — Вера качает головой. — Он тебя так задабривает, будто избавиться от тебя хочет поскорее, отовсюду тебя убрать.

— Хочет. Конечно, хочет. Он меня больше ни видеть, ни слышать не желает. Не хочет никаких напоминаний о бесцельно прожитых годах.

Мне от этого и горько, и пусто одновременно. Я выдавливаю кислую усмешку, будто мне уже всё равно и давно отболело. Да, у меня отболело. Отболело и отсохло. Потерять трёх самых близких людей за один год… Там уже болеть-то нечему, одна оболочка пустая.

— Зато тестев бизнес ему ни о чём не напоминает и не вызывает никаких ассоциаций, — хмыкает Вера, и в её голосе слышится неприкрытая ирония.

Я давно не интересуюсь делами бизнеса, не знаю его реальной стоимости, положения дел, не смотрела ни баланс, ни дебиторку с кредиторкой в глаза не видела.

— Бывает живешь-живешь