Грязный Цербер - Виктория Сталь Страница 3

С ней в комнате. Всё это время. Слышит каждое её движение. Каждый вздох.

Эля медленно повернулась к двери. Её голос прозвучал тихо, но жёстко:

— Ты можешь войти.

Тишина. Затем дверь открылась, без скрипа, без колебаний, ровно на ту ширину, чтобы его плечи вошли в проём.

Он стоял на пороге.

— Слушай меня внимательно, — Эля заставила себя смотреть ему прямо в глаза. Подбородок вздёрнут. Пальцы сжаты в кулаки, чтобы не дрожали. — Ты животное. Пёс, которого посадили на цепь у моей двери. Твоё место снаружи. За дверью. В коридоре. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу тебя слышать. Я хочу забыть о твоём существовании.

Она глубоко вдохнула.

— Когда я ем, ты стоишь за дверью. Когда я сплю, ты стоишь за дверью. Когда я моюсь, ты стоишь за дверью. Ты не входишь сюда без моего разрешения. Ты не смотришь на меня. Ты не дышишь. Ты пустое место. Понял?

Он молчал. В его глазах ни злости, ни обиды. Вообще ничего. Как будто она разговаривала с чучелом.

— Ты понял? — повторила она громче.

— Да, — его голос прозвучал глухо, сдавленно, прутья мешали нормально говорить, искажали звук. — Я понял.

— Тогда пошёл вон.

Он вышел, не поворачиваясь к ней спиной, отступая шаг за шагом, пока не исчез в темноте коридора. Пёс, который знает, что нельзя поворачиваться к хищнику хвостом. Хотя хищником здесь была не она, и они оба это знали.

Дверь закрылась.

Эля выдохнула. Опустилась на край кровати. Руки дрожали, она спрятала их в складках юбки. Никто не должен видеть её слабость.

Особенно он.

_____

Принесли ужин.

Прислуга, щуплая, бесцветная женщина с испуганными глазами, вкатила столик на колёсах и так же бесшумно исчезла. Эля посмотрела на поднос: фарфоровая супница, серебряная ложка, ломтики белого хлеба на льняной салфетке, стакан воды. Ни ножа. Ни вилки. Даже супа налили ровно столько, чтобы не захлебнуться, если она решит утопиться в тарелке.

Клан продумал всё.

Желудок сводило от голода, её не кормили почти сутки. Но стоило Эле поднести ложку ко рту, как она снова услышала его дыхание. Хриплое. Размеренное. Живое. Он стоял за дверью, молча, как ему и было приказано, но ей казалось, он здесь. Рядом. Заглядывает через плечо.

Кусок не лез в горло.

Она жевала хлеб механически, не чувствуя вкуса, и думала: что делает сейчас этот пёс? Слушает, как она глотает? Считает, сколько раз звякнула ложка о фарфор? Смотрит ли он вообще на дверь, или ему всё равно?

Суки. Собаки. Псы.

Она не знала, кого ненавидит больше, его, Клан, отца за то, что умер и оставил её здесь.

Суп она выпила через силу, глотая неразогретым. Остальное не тронула. Откатила столик к двери, подальше от себя. Пусть убирают.

— Эй, — позвала она, не обращаясь к нему по имени. — Ужин закончен.

Тишина. Потом едва слышное движение за дверью. Не вошёл. Ждал, пока уберут посуду.

Эля закатила глаза. Дрессированный до тошноты.

_____

Ночь навалилась внезапно, душная, августовская, полная стрекота цикад за заколоченным окном.

Эля лежала в постели. Поверх покрывала. Раздеваться не стала, не перед ним. Даже через закрытую дверь она чувствовала себя голой, беззащитной, раздетой до самых костей.

Сон не шёл.

Она прислушивалась.

В доме было тихо, но не так тихо, как должно быть в пустом особняке. Где-то внизу хлопали двери, бормотал телевизор в комнате охраны, пахло табаком и мужским потом. Но громче всего его дыхание.

Хриплое. Неровное. Иногда он закашливался, глухо, в намордник, пытаясь не шуметь. Иногда переступал с ноги на ногу, и тогда скрипели половицы. Один раз, кажется, под утро, он прислонился спиной к её двери и сполз по ней, сев на корточки.

Эля лежала и смотрела в потолок. Она знала: он там. Слышит. Ждёт.

«Я не усну. Я никогда не усну больше».

Она уснула на рассвете, провалилась в тяжёлое, мутное забытьё без сновидений.

_____

Проснулась она от того, что в комнате было слишком светло.

Солнце, яркое, безжалостное, пробивалось сквозь щели в заколоченных ставнях и рисовало на полу золотые полосы. Эля села, моргая. Во рту пересохло. Голова была чугунной.

В дверь постучали.

Она дёрнулась, натянула покрывало до подбородка.

— Кто?

— Завтрак, — голос женщины-прислуги.

— Войдите.

Дверь открылась. Женщина вкатила столик, кофе, круассаны, масло, джем. Ничего острого. Ничего бьющегося. Даже ложечку для джема дали пластиковую.

И в тот краткий миг, пока дверь была открыта, Эля успела увидеть его. Он стоял на том же месте, что и вчера, прислонившись к стене, скрестив руки. Не спал всю ночь? Или спал стоя, как лошадь?

Дверь закрылась. Эля уставилась на круассаны.

Пятнадцать минут.

Она знала правила контракта, ей зачитали их сразу после подписания. Пятнадцать минут в день на его утренние процедуры. Значит, сейчас он уйдёт. Снимет намордник. Будет дышать свободно.

Почему-то ей стало гадко от мысли, что у него вообще есть эти минуты свободы. Она не хотела, чтобы он дышал свободно. Не хотела, чтобы он вообще дышал.

Эля отодвинула завтрак. Есть при нём невозможно. Но даже зная, что он на пятнадцать минут ушёл, кусок всё равно не лез в горло. Его отсутствие ощущалось почти так же мерзко, как присутствие.

_____

Прислуга вернулась через час, за подносом.

На этот раз Эля успела рассмотреть её получше. Женщина лет пятидесяти, с морщинистыми руками прачки, с сединой, убранной под тугой платок. Двигалась она бесшумно, как мышь, и так же бесшумно складывала посуду на тележку. Взгляд в пол. Ни слова без спроса.

Эля, сидя на кровати, наблюдала за ней. В груди закипало раздражение.

— Как тебя зовут?

Женщина вздрогнула, будто от удара.

— Марта, госпожа.

— Я тебе не госпожа. Я такая же пленница, как и ты. — Эля помолчала. — Или ты здесь по своей воле?

Марта ничего не ответила. Только пальцы, убиравшие салфетку, дрогнули.

— Понятно, — Эля усмехнулась. — Все мы здесь по чужой воле. Кроме одного.

Марта покосилась на дверь. Быстро, испуганно, и снова опустила глаза.

— Ты боишься его? — спросила Эля.

— Я... — голос Марты сорвался на шёпот. — Госпожа, мне не велено говорить с вами.

— Кем не велено? Им? — Эля кивнула на дверь.

— Нет. Им, — Марта едва заметно качнула головой в сторону окна, в сторону остального особняка, в сторону Клана. — А он... он просто пёс. Но даже пса лучше не злить.

Эля хотела сказать: «он не посмеет меня тронуть, он на поводке»,