Возбужден и очень опасен - Татьяна Чащина-Анина Страница 3

коробка, но с намёком на обжитость. Одна комната-студия, разделённая лишь воображаемыми зонами. Всё дышало временным мужским пристанищем. Ни картин, ни постеров. Только следы штукатурки и розетки. Минимум мебели. Диван разложен с серым постельным бельём, рядом складной стол с ноутбуком, пластиковый стул. Ни тумбочки, ни ковра.

— Порядок солдата, — посмеялась я, глядя на полку, где лежала аккуратная стопка футболок и джинсов, у порога пара кроссовок. Ни пылинки.

Запах: не духов и не еды, а холода бетона, металла и лёгкого шлейфа мужского пота, но не грязного, а рабочего, как от только что снятой футболки после тренировки. И зажигательный парфюм… Коктейль ничего себе, пьянил не хуже того пойла, что я налакалась.

— Нравится? — посмеялся Матвей. Он скинул кроссы и прошёл, чтобы выключить ноутбук.

Я ворвалась в эту стерильную атмосферу, как ураган в пустыню. Алкоголь, боль и ярость бурлили во мне, вырываясь наружу показной, неестественной развязностью.

Не стала ждать приглашения, прошла в центр комнаты, прямо к парню впритык. Мои пальцы дрожащие, но с преувеличенной небрежностью потянули молнию на джинсах. Резкий звук раскрывающейся ширинки.

— Для этого пригласил меня? — спросила я хриплым голосом с опасной игривостью, которая не скрывала внутренней дрожи.

Матвей ухнул, попятился назад, а на губах улыбка.

Это был не соблазн, это был акт самосожжения, вызов Егору, вселенной, самой себе. Я лихорадочно-горячим стоном отзывалась на скрученные резко запястья.

Матвей не отступил, но и не двинулся навстречу. Его хватка была крепкой, как сталь, но не грубой. Спокойной. Он не позволял мне приблизиться, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Его глаза, тёмно-серые и невероятно трезвые в этот момент, изучали моё лицо. И мне стало стыдно. Наверняка размазанная тушь, дрожащие губы, безумие в пьяных глазах.

— Стоп, Элла, — его голос был низким и тихим, но он перекрыл все звуки мира, даже гул полицейского хаоса этажом ниже. В нем не было ни гнева, ни желания, ни даже осуждения. Была ясность. — Ты пьяна. Ты в шоке. Ты пытаешься сжечь себя.

— Что?! — рассмеялась я.

— Это заметно.

Он не отпустил запястье, но его палец коснулся моего подбородка, заставив поднять взгляд и посмотреть прямо на него. Это произвело на меня взрывное действие, я даже, кажется протрезвела.

И тут внизу, то есть в моей квартире, воцарилась тишина. Всех выгребли на улицу. И нужно было бы спуститься, показаться, но я замерла, глядя на своего соседа.

Мой выпендрёж, с секс-бомбой и великой соблазнительницей мужиков любых мастей, лопнул, как мыльный пузырь. Губы задрожали, искусственная улыбка исчезла. Снова покатились жгучие слёзы, тихие и горькие, растворяя остатки туши. Я стояла перед ним в полумраке чужой мужской обители, опустошённая.

А Матвей просто смотрел на меня, держа за запястье.

— Пусти, — прошептала я.

И он отпустил.

Я вроде бы чётким, гордым шагом пошла на выход, но меня чуть заносило. Открыла дверь, и замерла на лестничной клетке.

В тишине снизу долетал гулкий голос отца. Я, сквозь улетающий хмель, резко убрала звук на телефоне.

Медленно, задом, я зашла обратно в квартиру и закрылась на все замки.

Папа звонил, настойчиво так. Сиял мой телефон, и показалась его фотография, где он обнимал меня и мою сестрёнку Аллу.

— Что случилось? — поинтересовался Матвей.

— Мне надо в душ, — решила я и, пока он не сообразил можно ли мне это делать в его квартире или нет, нырнула в дверь санузла и закрылась на замок.

— Хорошо, — долетело из-за двери. — Сейчас полотенце дам.

Я уже раздевалась.

Полицейские папу нашли… А как? А он, наверное, дал телефон кому-то из соседей!

О, нет! Это была проверка?

У меня даже Егор из головы вылетел и надолго так. Дело в том, что квартира-то моя, но оформил папа её на себя, обещал переписать, когда получу диплом. То есть в следующем году. А теперь?!

— А-а-а-а!!!

— Элла?!

— К бабушке?! — ревела я и, спотыкаясь, залезла в ванну. — Господи, нет! Я не хочу!

— Эй, — он дёргал дверь.

— Иди нафиг! — закричала я на парня. — Я моюсь!

— Хорошо… Зря закрылась.

— Ещё чего?!

— Ну вот, а кто мне ширинку расстегнул?

— А-а-а-а! Отвали, Мотя! Я в горе!

— Заметно. Я рядом, Эль. Слышишь? Всё в поряде.

И мне вдруг стало спокойно… Ничего не сказал вот такого, психологически-заумного, а полегчало.

Сейчас, сейчас в себя приду, и не наделаю больше глупостей.

Да… Угу.

Холодные струи били в макушку, стекали по лицу, шее, плечам. Каждая капля казалась маленьким ледяным молоточком, выбивающим из головы остатки тумана и жгучего послевкусия дикой пьянки.

«Протрезветь, просто протрезветь» — стучало в висках в такт каплям, падающим в ванну.

Я некрепко стояла, опираясь ладонями о гладкую холодную плитку на стене, пытаясь удержать равновесие и хоть какую-то ясность.

Сейчас, приду в себя.

Включила ледяную воду, и офигела… Бодрило, отрезвило. Взгляд вроде прояснился.

Ванная была удручающе пуста. Никаких бутылочек, тюбиков, ароматных шариков, ничего, что говорило бы о жизни и присутствии человека. Только голый кафель, зеркало, которое в этот раз не запотеет от пара, и одинокая вешалка для полотенца, сиротливо торчащая из стены. Даже полотенца не было! Эта мысль пронзила меня слабой, но отчётливой волной стыда и неловкости.

И я так себя вела… Шлюха. Чуть не уподобилась Егору.

Чужое пространство. Чужой порядок. Чужое безразличие к гостье, явно заявившейся сюда в неподобающем виде. Не буду просить полотенце. Вон, висела белая рубашка на плечиках. Мне хватит.

Вода выключилась с глухим стоном смесителя. Внезапно наступила гулкая тишина, в которой было слышно, как капает из лейки душа. Я стояла, дрожа, мокрая, с острой ясностью осознавая свою наготу и полную беспомощность.

Взгляд упал на бесформенную тёмную кучку на полу. Моё платье — единственная ткань в этом безжизненном помещении, не считая его рубашки.

С отвращением, начала вытираться платьем. Грубые движения, неловкие, почти злые. Шероховатая ткань царапала кожу, оставляя ощущение нечистоты. Платье впитало воду с тела, стало тяжёлым, скомканным и ещё более жалким, как моё сердце.

Капли воды с волос падали на плечи. Немного пришла в себя. В голове все еще гудело, но мир перестал плыть и двоиться. Ясность была хрупкой, как тонкий лед, но она была. И в этой хрупкой родилось решение.

Вонючее платье — это прошлое. Я сорвала рубашку с плечиков и надела на себя.

Простая мужская рубашка из плотного хлопка с аккуратно подвернутыми рукавами. Белая, почти безупречно чистая, слегка влажная, видимо, сохла после стирки.

Эта рубашка… она была чистотой. Порядком. Той самой простой, базовой защитой, которой так не хватало в этот момент.

Застегнула пуговицы одну