Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 28

— Какой?

— «Едим в городе». У них тридцать тысяч подписчиков.

Я открываю.

Там наше видео. Подпись:

«Пока одни делят бренды, другие просто пекут. “Теплый хлеб” сегодня запустил “Мамин ход” — и это выглядит вкуснее любой новой истории».

Смотрю на экран.

Вот вам и новая история, Олег Сергеевич.

Звонок от Петра Аркадьевича приходит в десять двадцать.

— Марина Викторовна, видео сработало. Управляющая компания официально приостановила заявку «СоколФуд», запросила у них документы по правам на бренд. Банк принял заявление, платеж пока не вернули, но операция отмечена как спорная. Сейчас готовим обеспечительные меры по документам и интеллектуальным материалам.

— Хорошо.

— И еще. Олег Сергеевич направил встречную претензию. Он утверждает, что вы наносите ущерб деловой репутации совместного бизнеса публичными заявлениями.

— То есть он публикует пост, где увольняет меня из пекарни, а ущерб наношу я?

— Да.

— Мужская логика получила юридическое образование.

Петр Аркадьевич кашляет. То ли смеется, то ли сохраняет профессиональное лицо.

— Мы ответим.

— Отвечайте.

— И будьте готовы: они попытаются доказать, что бренд и рецептуры являются совместным активом, а вы единолично блокируете развитие.

— Пусть. У нас есть история создания, публикации, сотрудники, видео, блокнот…

Я замолкаю.

Блокнот у Вероники.

Петр Аркадьевич тоже слышит паузу.

— Блокнот вернем. Или заставим их пожалеть, что взяли.

— Второй вариант мне нравится больше.

— Первый полезнее.

Юристы скучные люди. Даже когда хотят крови, называют это полезностью.

К полудню первая партия булочек заканчивается. Рома ставит вторую, ругается на тесто, которое не успевает отдыхать по графику. Я смеюсь впервые нормально за эти дни. Не громко, не долго, но без горечи.

Андрей подходит к стойке, когда я наливаю себе воду.

— Ты сегодня другая.

— Уставшая?

— Живая.

Слово попадает слишком точно.

Ставлю стакан.

— Не надо.

— Что именно?

— Говорить так, будто я сейчас не у кассы, а где-то… — Замолкаю, потому что продолжение получится опасным.

— Где?

Он спрашивает тихо. Зал шумит, клиенты разговаривают, кофемашина работает, но между нами на секунду возникает отдельное пространство. Узкое. Горячее. Совсем не про булочки.

— Не здесь, — говорю.

Уголок его губ дергается.

— Запомнил.

Вот гад. Вернул мою вчерашнюю фразу. И сделал это так, что у меня по коже проходит жар, а в голове сразу вспыхивает совершенно нерабочая картинка: его руки, пустая пекарня, стол в кабинете, мука на моей коже. Все. Стоп. Мне сорок пять, у меня очередь за булочками, дочь едет с неизвестной Ксенией, муж ворует бизнес. Фантазии можно поставить на полку рядом с кондитерскими формами. Верхнюю. Чтобы не достать.

— Марина Викторовна, — зовет Лена. — Тут журналистка из городского канала хочет комментарий.

— Нет.

— Сказать нет?

— Сказать: мы пекари, не реалити-шоу. Если хотят — пусть приходят за булочкой.

Лена улыбается.

— Поняла.

Андрей смотрит на меня с одобрением.

— Что? — спрашиваю.

— Ничего.

— Опять плохой ответ.

— Хороший ход.

— Мамин.

— Да.

И почему это «да» звучит интимнее, чем должно? Он говорит о бизнесе, о видео, о булочках. А я слышу что-то еще. Как будто он признает не только мой ход, но и меня саму. Женщину, мать, владелицу пекарни, злую бывшую жену, уставшее тело в темно-синем платье. В сорок пять меньше хочется быть идеальной. Больше хочется, чтобы тебя увидели целиком и не испугались.

В три дня звонит Алиса.

— Мам, мы выехали. Будем в семь сорок.

— Кто мы?

— Я и Ксюша.

— Ксения Романова?

— Да.

— Она кто?

— Бывшая помощница Вероники. Работала с ней до вашего второго филиала. Мам, она не просто что-то слышала. У нее есть документы.

Я закрываю глаза.

— Какие документы?

— Она объяснит сама.

— Алиса.

— Мам, пожалуйста. Я обещала ей не говорить по телефону.

— Почему?

Пауза.

— Потому что она боится. Вероника уже угрожала ей после увольнения.

Все внутри собирается.

— Ты везешь ко мне человека, которому угрожала Вероника?

— Да.

— Алиса.

— Мам, ты сама сказала, что я взрослая.

— Взрослая — не значит, что надо тащить в поезд женщину с риском для себя.

— Она не хотела ехать одна. А мне не хотелось, чтобы она передумала. Я рядом, все нормально.

Я сжимаю телефон.

Вот она, моя дочь. Упрямая. Моя. Прекрасная и невыносимая. В девятнадцать лет уже ведет свидетельницу к матери, потому что «ей не хотелось, чтобы та передумала». Горжусь и хочу запереть дома. Одновременно.

— Скидывай мне геолокацию. И никому не говори, куда едете.

— Папе не скажу.

— Вообще никому.

— Хорошо.

— Алиса.

— Да?

— Я люблю тебя. И я сейчас очень злюсь.

— Знаю. Я тоже тебя люблю. Злись после встречи.

Отключается.

Я поворачиваюсь к Андрею.

— Алиса едет с бывшей помощницей Вероники. У той есть документы, и она боится.

Он сразу становится серьезным.

— На вокзал за ними поедем вместе.

— Я поеду.

— Вместе, Марина.

Я открываю рот, чтобы возразить. Закрываю. Потому что дочь. Потому что незнакомая женщина. Потому что Вероника уже выносила флешку, Олег приезжал к двери ночью, а я не могу рисковать Алисой из-за принципа «я сама».

— Вместе, — говорю.

Он кивает.

Не празднует победу. Не произносит «разумно». Просто принимает решение.

В шесть тридцать мы закрываем пекарню раньше. На двери вешаю объявление: «Булочки победили. Сегодня всё продано. Завтра с 7:00». Лена фотографирует и выкладывает в сторис. Комментарии снова летят. Кто-то пишет, что завтра придет раньше. Рома groзится поставить больше теста. Маша уносит штатив