Грязный Цербер - Виктория Сталь Страница 28

— Тогда я сам, — сказал он и закрыл дверь.

Он остался. Не ушёл. Не позвал Марту. Вместо этого он скрылся за ширмой и через минуту вернулся с миской воды и чистым полотенцем, тем самым, которое Марта оставляла ему для мытья у чёрного хода. Эля смотрела на него сквозь пелену жара и не могла понять: это происходит на самом деле или ей снится очередной кошмар? Он, цербер, пёс в наморднике, стоял над ней с миской воды, будто сиделка.

— Повернись, — сказал он.

— Зачем?

— Я сделаю компресс. Тебе нужно сбить жар.

— Ты не умеешь.

— Умею.

Она не стала спорить, сил не было. Повернулась на спину, закрыла глаза. Холодная ткань легла на лоб. Эля вздрогнула, холод обжёг, но это было приятно. Почти хорошо. Она выдохнула и позволила себе расслабиться, самую малость, на грани между сном и явью.

_____

Время потекло странно.

Минуты растягивались в часы, часы сжимались в секунды. Она то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно. Ей казалось, что она в отцовском доме, в своей детской, с белыми шторами и голубятней за окном. Отец сидел у её кровати и читал вслух книгу, что-то про корабли и дальние страны. Его голос был тёплым, успокаивающим. «Папа, — хотела сказать она, — папа, не уходи». Но слова не слушались.

— Папа... — прошептала она в бреду. — Не уходи... пожалуйста...

Герман замер. Он стоял над ней с мокрым полотенцем в руке и смотрел на её лицо, искажённое жаром, но беззащитное. Она звала отца. Того, кого больше не было. Того, кто не мог прийти.

Он знал это чувство.

Семь лет назад, после того как его лицо превратили в месиво, он лежал в подвале заброшенного дома и умирал. Инфекция, жар, галлюцинации, всё, как у неё сейчас. И рядом никого не было. Он звал, но никто не пришёл. Он умирал в одиночестве, и это одиночество было хуже боли. Он выжил тогда, сам, чудом. Но запомнил.

И теперь, глядя на неё, он понимал: он не допустит, чтобы она прошла через то же самое. Не потому, что она была ему дорога. Не потому, что он испытывал к ней что-то. Просто никто не заслуживал такого. Даже она.

Он сменил компресс и продолжил.

_____

Затем был жар. Настоящий, пылающий, как печь. Эля металась по кровати, сбрасывала одеяло, рвала рубашку на груди, ей казалось, что она горит заживо. Она стонала, била руками по подушке, пыталась встать. Герман шагнул ближе и, поколебавшись долю секунды, положил ладони ей на плечи, через перчатки, через ткань рубашки, максимально осторожно. Имплант предупреждающе пискнул, но не взвыл, прямого контакта не было. Он мягко, но настойчиво вернул её на подушку.

— Лежи, — сказал он. — Ты упадёшь.

Она не слышала. Она боролась с невидимым врагом, выкрикивала бессвязные слова, пыталась вырваться. Он держал её плечи, пока она не выдохлась и не обмякла.

Потом снова холод, ледяной, пронизывающий до костей. Она стучала зубами и сворачивалась в клубок. Он укрыл её одеялом. Подоткнул края, так, как когда-то, в другой жизни, укрывала его мать.

И всё это время он был рядом.

Он менял компресс каждые несколько минут, она чувствовала, как холодная ткань касается лба, висков, шеи. Он делал это молча, без слов, без лишних движений. Один компресс сменял другой. Миска с талой водой стояла на прикроватном столике. Полотенце, мокрое и тёплое от её жара, он отжимал и снова опускал в ледяную воду.

Один раз она открыла глаза и увидела его. Он сидел на стуле у её кровати, впервые не стоял, не за ширмой, а прямо здесь, рядом. Намордник блестел в тусклом свете. Свеча догорела, он зажёг новую. Огонёк отражался в стали, и от этого его лицо казалось не таким страшным. Почти человеческим.

— Ты... — прошептала она.

— Молчи. Спи.

— Ты должен... ненавидеть меня.

— Я должен выполнять контракт. Контракт предписывает охранять тебя. Болезнь, это угроза. Я охраняю.

— А если бы... не контракт?

Он не ответил. Но когда он менял компресс в следующий раз, его пальцы дрогнули, самую малость, едва заметно. И ей показалось, или это был бред, что он коснулся её волос. Едва-едва. Кончиками пальцев. Тень прикосновения.

_____

К вечеру ей стало совсем плохо.

Температура поднялась до критической. Эля больше не различала, где сон, а где явь. Она говорила, много, бессвязно, слова сыпались, как горох. Она звала отца, ругала Клан, приказывала кому-то стоять на коленях. Она плакала о голубях, которые улетели. Она смеялась над чем-то, жутким, лающим смехом. Она снова и снова повторяла: «Пять дней... четыре... три... я не успею...».

Герман слушал. Каждое слово. Каждый всхлип. Каждый бредовый шёпот.

— Марта, — позвал он, приоткрыв дверь.

Марта явилась через минуту, растрёпанная, испуганная. Увидела Элю, мечущуюся в бреду, и ахнула, прижав ладонь ко рту.

— Госпожа! Что с ней?

— Жар. Нужны лекарства. Жаропонижающее. Что угодно.

— Но где ж я возьму? Клан не разрешает...

— Мне плевать, что разрешает Клан, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь, та же, из которой был сделан его намордник. — Найди. Купи. Укради. Сделай что угодно. Она умирает.

Марта посмотрела на него, на цербера, который впервые за всё время говорил больше двух слов подряд, и кивнула.

— Я знаю человека в городе. Аптекаря. Он должен мне. Но нужны деньги.

Герман вытащил из кармана пачку купюр, те, что остались с увольнительной. Сунул Марте в руки.

— Этого хватит. Иди. Быстро.

Марта сжала деньги в кулаке, накинула плащ и выскользнула за дверь. Герман остался один, наедине с Элей и её лихорадкой.

_____

Ночь была самой тяжёлой.

Температура скакала: то поднималась до сорока, то падала до тридцати восьми, и каждый скачок выматывал её, как многочасовая битва. Эля больше не говорила, она стонала, металась, сбрасывала компрессы. Одеяло сбилось в комок. Простыни промокли от пота. Её волосы, длинные, спутанные, прилипли к щекам и шее.

Герман менял компресс в двадцать пятый раз.

Он наклонился над ней, осторожно снял старую ткань и потянулся за новой. И в этот момент она открыла глаза.

Эля смотрела на него, мутным, невидящим взглядом, но в этом взгляде было что-то осмысленное. Что-то, чего не было раньше. Она смотрела на него и видела, не цербера, не пса в наморднике, не функцию. Она видела кого-то, кто склонился над ней с компрессом в руке.

— Папа... — прошептала она. — Ты вернулся...

— Это не...

Он не договорил. Она схватила его за руку.

Её пальцы, горячие, влажные от пота, обхватили его запястье там, где