Ненавижу тебя, мажор - Женя Громова Страница 27

Чё блять ему надо?

Сквозь шум в ушах пробился голос комментатора:

— Время! Конец боя!

Всё.

На сегодня всё.

Интересно, если бы она правда увидела меня таким. Тварью. Разрушенным. Отбитым. Отчаянным. В крови. В поту. Без сил. Обломок человека.

Что бы она сказала?

Толпа орала, фанатела, рвала глотки. А я стоял на ватных ногах и слышал только гул в сердце — рваный, сбившийся гул.

Нашёл глазами вип-ложу.

Не было там никого.

Показалось.

Разочарование. Стыд. Пустота.

Да не имею я никакого права на неё.

Ни на её взгляд. Ни на её присутствие.

Какое "вернись", какое "выслушай"? Я — зверь, которому место в клетке.

Я вышел из октагона, врачи, тренер, организатор. Пошли все на х..

— Отличное шоу!

Люди, орущие со всех сторон.

Да, блядь. Отличное шоу. Лучше некуда. Замечательное шоу. Охуенно.

А если она всё-таки была там. Увидела меня таким. Какой я есть, между прочим. Увидела меня настоящим. И ушла.

Не выдержала.

Светлая, милая, нежная.

Не вывезла меня.

Правильно, блядь. Правильно.

Мне нельзя рядом с ней.

Мне нельзя даже смотреть в её сторону.

Только больно так, что дышать не хочется.

Я рухнул на кушетку.

Врач что-то спрашивал.

Ну нахуй. Фонарём своим в глаза светить!

Я закрыл глаза.

В комнату кто-то вошёл.

— Посторонним сюда запрещено, вы кто?

— Я… я… — голос Маши.

Блядь, не показалось что ли?

— Я девушка этого отмороженного.

Глава 33. Девушка отмороженного

— Бывшая, — поправилась Маша.

А я всё не открывал глаз.

Вот открою — исчезнет. Окажется галлюцинацией от сотрясения, бредом воспалённого мозга. Или, что хуже — будет там, стоять, а в глазах — эта херня. Жалость. Отвращение. А я не вынесу. Ни того, ни другого.

— Палыч, выйди.

Тебе швы надо накладывать, какой нахрен “выйди”? — рявкнул мой врач, грубым движением прижимая салфетку к рассечению на брови. Боль пронзила череп острой, белой вспышкой.

— На пару минут, — повторил я, не меняя тона.

Большего ей наверное не понадобится. Выскажет всё, что думает и уйдёт.

Палыч демонстративно швырнул пинцет в металлический лоток и прикрыл за собой дверь.

— Нахера пришла, Солнце? — спросил я, открывая глаза и находя её взглядом.

Испуганная. Растерянная. Красивая блять, до мурашек, до боли в сломанных рёбрах красивая.

Она стояла у стены, вся в белом — лёгкое платье, в котором будто светилась. Нелепый, чистый цвет для этого вонючего подземелья, пропитанного болью, позором и адреналином.

Проклятая память тут же услужливо выдала картинку, как она кончает. Тихо и жарко, впиваясь пальцами мне в спину. Как выгнать из мозгов эти сладкие звуки? Надо, наверное, получить ещё один удар в висок. Посильнее.

— Я пришла по просьбе твоего отца.

Глухой, короткий, болезненный звук.

Блять.

Засмеялся, хотя каждый спазм диафрагмы отзывался огнём в груди и тошнотой в горле. Это моя защита. Мой последний, жалкий бастион — сарказм.

Не заметил, как приблизилась. Подошла тихо.

Холодная рука опустилась на мою щеку.

Не испугалась крови и пота.

— Зачем ты так, Стас? — прошептала она.

Я лежал не шевелясь.

Живая.

Реальная.

Не мираж.

Белое платье.

Широко раскрытые глаза.

Слёзы на ресницах.

И подбородок — упрямый, храбрый, мой родной.

Она стояла так близко, что я чувствовал аромат её духов. Лёгкий. Еле заметный.

— Так… это как?

Она осторожно погладила мои сбитые в кровь костяшки, а у меня ток по всему телу прошёл.

— Как будто тебе всё равно, — сказала тихо.

Я усмехнулся.

Зачем, Солнце? Зачем, ты тут? Ты из-за моего отца опозоренная была. Никогда твой взгляд тем вечером не забуду. И как упала на пол от моей руки.

Я всё разрушил. Я не заслуживаю даже этого прикосновения. Отдерни руку. Плюнь. Уйди. Исчезни, будто тебя здесь и не было.

Но я замер, впитывая её. Впитывая Солнце.

— Какая разница теперь? — ответил я.

Она отдёрнула руку.

— Разница какая?! — спросила гневно.

Я резко вдохнул. Чёрт.

Грудная клетка будто скрипнула от этого вдоха — и я сам едва не заскулил.

— Большая разница! В руки себя возьми, что это за ответ вообще! — вспылила она, а мои брови поползли вверх.

— Пришла нотации мне почитать? — насмешливо спросил.

— Пришла посмотреть всё ли так плохо, как сказал твой отец!

— И как?

— Всё ещё хуже, чем я думала, — сказала уже тише. — Выглядишь, как отбивная перед духовкой.

Я снова засмеялся. Она улыбнулась.

— Может врача позвать? Я боюсь, что ты прямо сейчас Богу душу отдашь, — шутливо сказала она.

Я поймал её запястье. Осторожно. Провёл большим пальцем по нежной коже.

— Нет у меня души, Солнце. Я её одной девчонке задолжал.

Она выдернула руку.

— Завязывай с драками, Верх, ты обещал.

Я снова засмеялся.

— Да что ты ржёшь? У тебя сейчас внутреннее кровоизлияние начнётся. Всё, я за врачом!

— Я бросаю драться, ты учишь меня готовить. Помнишь, Солнце?

Щёки её покраснели, а меня опалило жаром воспоминание.

Утро. Моя кухня. И моя девочка больше не девочка.

Нежная, несмелая и податливая. Доверчивая.

Открылась мне.

Моя.

Как усадил её на стол. Жаль надо было собираться на этот чёртов банкет. Стоило завершить начатое…

— Не думаю, что это хорошая идея, — сказала эта новая Маша.

Маша, у которой печаль в глазах и отпечаток боли на сердце.

— Конечно нет, Солнце. Это ужасная идея. И я предупреждал тебя, что лучше не заключать сделок с Верхом.

— Я плохо готовлю, найди другого учителя. У тебя за вышибалами их целая очередь стоит, — горько ответила она. — В общем я пойду. Выздоравливай и… не надо этого больше, Стас.

Когда она была уже на пороге, я сказал:

— Маша!

Она обернулась.

— Спасибо, что зашла.

Солнце кивнула и отправилась восвояси, и её тут же сменил Палыч.

Швы, перевязки, антисептик…

— Что за девочка? — спросил он.

— Моя, — ответил я, улыбаясь, как конченный идиот.

Глава 34. Когда тишина стала слишком громкой

Следующим утром мне не хотелось просыпаться.

Вообще, у депрессии много разных маркеров.

Некоторые — очевидные, как яркие вывески магазинов.

Другие — тихие, скрытые и тем опасные.

Ты перестаёшь чувствовать вкус жизни.

Перестаёшь хотеть.

Перестаёшь ждать нового дня.

Перестаёшь радоваться даже тем вещам, из-за которых когда-то подпрыгивало сердце.

Вот и мой мир будто кто-то выстирал в хлорке, вымыв из него весь цвет, оставив только блеклую, тусклую ткань существования.

Меня накрывало не резко — постепенно.

Ровно.

Размеренно.

Неотвратимо.

Укутало в пустоту, где ты не чувствуешь ровным счётом ни-че-го.

Так было до вчерашнего дня.

Вот в “Венаторе” меня трясло.

Тогда сердце билось.

Тогда я