Метка сталкера - К. Н. Уайлдер Страница 26

Я снова смеюсь, очарованная его аналитическим умом даже в этот самый интимный момент.

— Ты просчитал шансы, что я найду твои камеры?

— Я просчитываю шансы всего, — говорит он, и в голосе слышится легкое смущение. — Так работает мой мозг.

— И каковы шансы, что я кончу в следующие пять минут, если ты продолжишь со мной разговаривать? — спрашиваю я, снова помещая конфету между ног и водя ею вокруг клитора.

Его дыхание захватывает.

— С учетом текущих переменных и стимулов... Черт, это так горячо... Примерно девяносто шесть целых семь десятых процента.

— Мне нравятся эти шансы, — мурлыкаю я, усиливая нажим на чувствительную плоть. — Давай проверим твою гипотезу. Скажи мне, что ты делаешь прямо сейчас, — требую я, удивляясь собственной смелости.

Его резкий вдох говорит мне, что я застала его врасплох.

— Я трогаю себя, — признается он, и голос его напряжен. — Смотрю на тебя с этим леденцом, смакующей саму себя. Как я могу иначе?

— Продолжай, — настаиваю я, водя липкой конфетой по клитору.

— Я представляю, что это мой язык, а не конфета, — продолжает он. — Я хочу ощутить твой вкус, а не просто смотреть, как ты сама себя пробуешь. Я хочу узнать, так ли ты сладка на вкус, как выглядишь.

Его слова пропускают электричество через всё мое тело. Я увеличиваю давление леденцом, мое дыхание становится прерывистым.

— Ты близко? — Его вопрос поднимает мурашки на моей коже.

— Да, — я задыхаюсь, водя леденцом по своей чувствительной плоти. — Очень близко.

— Используй пальцы, — требует он. — Я хочу услышать, как ты кончаешь, пока этот леденец у тебя во рту.

Я возвращаю конфету к губам, втягивая ее, в то время как моя свободная рука движется между ног, и пальцы находят мой набухший клитор. Двойное ощущение — сладость на языке и нарастающее давление в глубине — переполняет меня.

— Ты все еще трогаешь себя? — спрашиваю я, не выпуская леденец изо рта, представляя, как он смотрит на меня из какого — то укромного места, двигая рукой в ритме моих судорожных пальцев.

— Да, — он стонет. Звук его наслаждения заставляет меня водить быстрее по клитору. — Я ласкаю себя, глядя, как ты сосешь эту конфету, зная, где она побывала. Ты чертовски горяча, Окли.

— Я хочу видеть тебя, — хнычу я, мои пальцы работают быстрее.

— В следующий раз, — обещает он, и его голос напряжен от сдерживания. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь. Я хочу видеть тот момент, когда ты теряешь контроль.

Я сильнее сосу леденец, мои пальцы движутся быстрыми, уверенными кругами. Свободная рука сжимает мою грудь, сдавливая сосок.

— Боже, — стону я, с конфетой во рту, запрокинув голову, — я никогда ничего подобного не делала. Это так хорошо.

— Ты создана для этого, — тяжело дышит он, его собственное дыхание становится все более неровным. — Создана, чтобы на тебя смотрели. Я вижу каждое микровыражение твоего лица, каждую каплю пота на твоей коже, каждый раз, когда этот леденец исчезает между твоих губ и в твоей идеальной киске.

Осознание того, что он может видеть меня вот такую — получающую удовольствие, сосущую леденец, который только что был внутри меня, полностью обнаженную, с удовольствием, написанным на моем лице, — подталкивает меня к краю. Мои движения становятся неровными, отчаянными.

— Я близко, — предупреждаю я его, вынимая конфету изо рта. — Так чертовски близко.

— Жди меня, — сквозь зубы говорит он. — Я хочу, чтобы мы закончили вместе.

Я замедляю пальцы, борясь с позывом моего тела устремиться к разрядке. Мои ноги дрожат от усилия сдержаться.

— Посмотри в камеру, — приказывает он. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты будешь кончать.

Я нахожу взглядом камеру, устанавливаю с ней прямой зрительный контакт, продолжая водить по клитору мелкими, дразнящими движениями.

— Сейчас, — стонет он. — Кончай для меня сейчас, Окли.

Его разрешение ломает плотину. Я надавливаю на клитор, когда волны наслаждения прокатываются по мне. Я не отвожу взгляд от камеры, позволяя ему видеть каждый момент моего освобождения. Леденец выпадает из моих губ с моим криком, моя спина выгибается, отрываясь от кровати.

— Вот так, — поощряет он, и его голос сжат усилием сдержанности. — Покажи мне всё.

Первая волна удовольствия достигает пика и обрушивается, но вместо того, чтобы стихнуть, нарастает снова, выше и острее. Я ввожу два пальца внутрь себя, чувствуя, как пульсируют и сжимаются мои внутренние стенки.

— Я не могу... — я задыхаюсь, подавленная интенсивностью ощущений.

— Можешь, — настаивает он. — Продолжай. Я хочу видеть тебя полностью раскрывшейся.

Я повинуюсь, вводя пальцы глубже, пока мой большой палец продолжает круговые движения у клитора. Стимуляция отправляет меня в штопор второго оргазма, который вырывает из моего горла первобытный звук.

— Боже, — он стонет, и я слышу момент, когда он теряет контроль. Низкий, гортанный звук, будто вырванный из какой — то глубинной, животной части его существа. — Окли...

То, как он произносит мое имя — словно молитву, словно спасение, — запускает что — то еще более глубокое во мне. Все мое тело сотрясается в конвульсиях, удовольствие расходится лучами из самого моего центра, электрическими импульсами, от которых я замираю, задыхаясь и дрожа.

— О, черт, — я хныкаю, обмякнув на матрасе, в то время как остаточные волны еще пробегают по мне.

Несколько мгновений слышны только звуки нашего синхронизированного дыхания, постепенно замедляющегося от отчаянной одышки до чего — то, приближающегося к норме.

— Что ж, — говорю я, отдышавшись, с довольной улыбкой, играющей на моих губах. — Это быстро перешло на новый уровень.

Его смех доносится из телефона, искренний и теплый.

— Ты продолжаешь удивлять меня.

— Я рада, — в моем голосе звучит нотка триумфа. — Приятно знать, что я все еще могу быть немного непредсказуемой, даже для того, кто наблюдал за моим каждым движением.

— Ты — множество вещей, — говорит он, и его голос густой от обещания, — но предсказуемость не в их числе. Это и делает всё это опасным.

— Опасным для кого? — шепчу я.

В трубке наступает тишина, длящаяся на мгновение дольше, чем следует.

— Для нас обоих, — наконец отвечает он. — Спи спокойно, Окли.

Разговор окончен, но его слова задерживаются в темноте. Опасным. Да. Но пока я устраиваюсь поудобнее в своих простынях, липкая и удовлетворенная, я понимаю, что никогда не хотела ничего безопасного.

Тени танцуют на потолке надо мной, а мое тело все еще гудит от остаточных явлений удовольствия. На тумбочке, завернутый в салфетку, леденец лежит как липкое доказательство чего — то, в чем я никогда никому не смогла