Измена: Заполярный Тиран - Магисса Страница 25

— Он здесь царь и бог, Феврония. У него деньги, власть, оружие. И люди, которые убьют, не моргнув глазом, по одному его слову. Идти против него открыто — чистое самоубийство. Глупость. — Его взгляд снова стал твердым, решительным, в нем зажглась та самая спокойная сила, которая притягивала меня к нему с первой встречи. — Но я обещал себе тогда, когда вытаскивал тебя из метели… что если появится хоть один шанс, самый безумный, самый призрачный, вырвать тебя из его лап — я за него уцеплюсь. И я сдержу слово, Фея. Слышишь? Я вытащу тебя отсюда. Мы найдем способ. Ты уедешь на большую землю. Ты будешь свободна. Я тебе обещаю.

Его слова звучали так уверенно, так незыблемо, что на мгновение я поверила — безоговорочно, всем сердцем. Но тут же реальность ледяной рукой сжала сердце. Я видела его силу, его решимость, но я знала и силу Родиона, его безжалостность, его ресурсы. Это было обещание, данное на краю пропасти.

— Тихон… — прошептала я, голос дрогнул. — Я… я верю тебе. Но это… это слишком опасно. Он не остановится…

— Я тоже не остановлюсь, — твердо ответил он, сжимая мои руки. — Теперь уже нет.

Мы вернулись в гостиную, где нас ждали остальные. Лица людей Тихона были напряжены, Платон сидел на краешке дивана, съежившись и испуганно глядя на нас.

Тихон встал посреди комнаты, обвел всех тяжелым взглядом.

— Итак, ситуация такая, — начал он без предисловий, его голос снова стал ровным, командирским. — Еды и топлива почти нет. Генератор скоро встанет. Буря, — он кивнул Платону, — похоже, действительно идет на спад. Это значит, что скоро Родион или его люди смогут передвигаться свободнее. И наверняка попытаются вернуться сюда или проверить обстановку. Связи по-прежнему нет и неизвестно, когда появится. Сидеть здесь и ждать — значит умереть от голода, холода или от их рук.

Он сделал паузу, давая нам осознать всю тяжесть положения.

— Есть три варианта. Первый — оставаться здесь. Ждать чуда. Второй — попытаться уйти в тундру. Без снаряжения, без запасов, без четкого маршрута — это почти верная смерть. Третий, самый рискованный, но, возможно, единственный реальный — ударить первыми. Пойти на склад «Омега».

Его люди переглянулись, но на их лицах не было страха, скорее, мрачная решимость.

— Что там? — спросил один из них, самый старший, седой, с глубокими морщинами на лице.

— Там, скорее всего, Родион и его основная банда. Там — доказательства его преступлений: бочки с ядом и контейнеры с минералами. Там может быть транспорт. Может быть спутниковый телефон с усиленным сигналом. Может быть оружие. А может — засада и смерть, — честно ответил Тихон. — Мы не знаем точно. Но это наш единственный шанс получить хоть какой-то козырь. Захватить доказательства. Связаться с кем-то вне этого города. Или хотя бы добыть транспорт и топливо, чтобы уйти.

Он посмотрел на своих людей.

— Я никого не неволю. Риск огромный. Шансов мало. Но сидеть здесь — это сдаться без боя. Я иду. Кто со мной?

Трое его бойцов, не сговариваясь, шагнули вперед.

— Мы с тобой, командир, — сказал седой. Остальные молча кивнули. Их связывало нечто большее, чем служба — общая ненависть к Родиону, общая вера в Тихона.

Платон испуганно смотрел на них, потом на меня.

— Но… но это же… опасно… — пролепетал он.

— Опасно оставаться здесь, Платон, — мягко, но твердо сказал Тихон. — Решение принято. Готовимся к выходу. Немедленно. Пока остатки бури еще могут нас прикрыть. Времени нет.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была не только решимость, но и вопрос. Я знала, что он возьмет меня с собой, не оставит здесь одну. И я была готова. Страх никуда не делся, он ледяным комком сидел внутри, но рядом с ним разгорался и огонь — огонь надежды, огонь борьбы. Я кивнула ему. Молча, но твердо.

Глава 19

Проверка (от лица Родиона Лазарева)

Стихия взбесилась. Я шагнул за порог своего дома — моей крепости, моего символа — и меня тут же попытались сожрать.

Ветер выл, как тысяча демонов, швыряя ледяную крошку с такой яростью, что она секла кожу даже сквозь дорогую ткань парки. Тьма была не просто отсутствием света — она была плотной, давящей субстанцией, полной треска статического электричества, которое, казалось, заставляло вибрировать сам воздух. Она пыталась проглотить меня, стереть, доказать, что есть силы, неподвластные Родиону Лазареву.

Какая наивность.

Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается холодная, привычная ярость — не бессильное бешенство, которое охватывало меня при виде непокорства Февронии или ускользающего Медведева, а сфокусированная злость на самом факте сопротивления. Сопротивления мне. Я хозяин здесь. Этот город, эта земля, эти люди — все принадлежит мне. И какая-то аномальная вспышка на солнце не изменит этого.

Выйти было не прихотью, не бегством от удушья запертого дома, где воняло страхом и чужим потом. Это был расчет. Холодный, как лед под ногами.

Дом… он подождет. Феврония… она вещь. Дорогая, красивая, временами раздражающе непослушная, но вещь. Я оставил ее там, в этой ледяной ловушке, с умирающим очкариком и этой странной Лидией, которая казалась высеченной из того же промерзшего камня, что и скалы вокруг.

Пусть посидит. Пусть поймет до конца, чего стоит ее свобода, ее глупые попытки бунта. Мысль о ней вызывала смесь досады и собственнической злости. Ее лицо — бледное, с синяками под глазами, которые она так тщательно пыталась замазать, но главное — с этим новым, упрямым блеском в глазах после порки…

Это бесило. Она должна была сломаться, стать прежней, послушной куклой. А она… она смотрела так, будто у нее еще осталась воля. Это нужно было исправить. Окончательно. Потом. Когда разберусь с главным.

А главное было там, впереди, сквозь ревущую тьму.

«Омега». Мое настоящее сердце, моя казна, источник силы, которую не измерить жалкими акциями «СевМинералс» или контролем над этим городишкой.

Бочки с ядом, которые так напугали Февронию? Прикрытие. Неприятная необходимость, отвлекающий маневр. Истинная ценность хранилась глубже, под слоями бетона и стали — контейнеры. Осмий. Иридий. То, что делало меня не просто богатым, а неприкасаемым. То, ради чего стоило терпеть этот адский холод и эту бесконечную ночь. И никакая буря, никакая солнечная вспышка не должны были этому помешать.

Снегоход взревел подо мной, как раненый зверь, но подчинился. «Арктический Волк» — верная машина, мощная, надежная.

Луч фары выхватывал лишь клочья летящего снега, дорогу приходилось угадывать, чувствовать нутром. Ветер бился