Друг отца. Его запретная девочка - Харли Напьер Страница 24

— Надеюсь, твоя игра обернётся против тебя, и ты сгниешь в одиночестве! — шиплю с отвращением.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, чувствуя, как каждая клетка моего тела кричит от боли и унижения.

— А, кстати! — его голос, злорадный и торжествующий, догоняет меня в спину. — Твоих дружков тоже уволил. К которым ты бегала обедать и которые языки свои распустили. Посмотрел по камерам, кто такой болтливый. Так что ты теперь тоже не святая, Лиза. Для них ты предательница. Так чтобудем там гнить вместе. Марк-то походу тоже трахнул и бросил? Как всегда это и бывает.

Я замираю. Саня, Алина, Костя, Ромчик… Мои единственные друзья в этом чужом городе. Уволены из-за меня. Из-за моей наивности, из-за моей жажды правды. Это был последний удар. Я чувствую, как мир вокруг меня рушится. Я действительно одна. Совершенно одна.

Глава 27

Я могла бы вернуться в свой родной город. Сбежать. Залечь на дно, спрятавшись от этого кошмара. Деньги, что «отец» когда-то дал на карте, ещё остались, хотя и не так много. На билет домой хватило бы. Но я ужасно этого не хочу. Не хочу возвращаться в ту жизнь, откуда так отчаянно стремилась вырваться. Не хочу признавать поражение.

Собрав свои немногочисленные вещи, я покидаю дом Андрея. Этот огромный особняк, который ещё вчера был символом надежды и нового начала, теперь стал мрачным прибежищем кошмаров.

Иду по вечерним улицам, не разбирая дороги, пока ноги сами не приводят меня к вокзалу. Там, на жёсткой скамейке, среди спешащих куда-то людей, я сажусь, чувствуя себя абсолютно потерянной, будто выброшенной за борт корабля в шторм.

Ехать или нет? Эта дилемма стучит в моей голове, отзываясь тупой болью. Если уеду — это будет означать окончательный проигрыш, бесславное бегство. Да и как я уеду, не объяснившись с ребятами? Не хочу, чтобы они думали, что я и правда их использовала, что я — предательница.

Я смотрю на экран телефона, палец завис над именем «Алина». Страх сковывает меня. Что я скажу? Как объясню весь этот абсурд? Но отчаяние сильнее страха, сильнее стыда. Глубокий вдох. Нажимаю «вызов».

Алина берёт трубку сразу. Её голос холодный и отстранённый, словно между нами выросла ледяная стена.

— Привет, Лиза, — говорит она, и в её голосе нет и намёка на прежнюю теплоту. — Удивлена. Что тебе нужно?

— Алин… мне нужно с тобой поговорить, — сбивчиво объясняю я. — Очень нужно. Пожалуйста. Это важно.

Наступает долгая, мучительная пауза. В моём воображении Алина уже бросает трубку, разрывая последнюю связь. Но потом я слышу её глубокий вздох, и это звучит почти как капитуляция.

— Хорошо, — произносит Алина, и в её голосе чувствуется обида. — Давай встретимся… Кафе «Эспрессо». Через час.

Я благодарю её, чуть не плача от облегчения.

Через час я сижу за столиком в маленьком уютном кафе, нервно теребя край салфетки, молясь, чтобы Алина пришла. Дверь открывается, и входит Алина. Она садится напротив, не улыбнувшись. Между нами повисает осязаемое напряжение, густое и давящее.

— Ну, рассказывай, — произносит она, сложив руки на груди, тон её голоса непреклонен. — Что хотела?

Я начинаю сбивчиво, запинаясь, пытаться объяснить. Как Андрей использовал меня, как всё было подстроено, как я сама стала жертвой в его грязных играх. Алина слушает, не перебивая, её лицо остаётся непроницаемым.

— Ясно, — резко говорит она, стоит мне закончить. — Мы в офис не успели зайти, как нас сразу же вызвали к безопаснику. Обвинили в шпионаже, в сговоре, во всех смертных грехах. Благо, удалось всем договориться мирно и уйти по собственному желанию, без скандала. Но знаешь, Лиза, не это нас поразило.

Её голос становится тише, но в нём появляется боль, которая отзывается в моём собственном сердце.

— А то, что ты врала. Всё это время ты втиралась в доверие, смеялась с нами, обедала, делилась секретами… И молчала. Молчала о том, что ты дочь Тихомирова. Что ты — та самая, о которой ходили слухи. А мы, дураки, верили тебе.

Я опускаю голову, чувствуя себя самой ничтожной на свете. Я позволяю ей высказаться, принять её гнев, её боль, понимая, что заслуживаю каждого слова.

— Я просто не знала, кому могу доверять, — шепчу я, подняв на неё глаза, полные слёз. — Дала слово никому не рассказывать о том, кто я. А оно вон как всё вышло... Андрей использовал меня, как ширму. Придумал болезнь, чтобы отвлечь всех, пока готовил побег за границу, повесив долги фирмы на меня и Марка. Я не знала, что всё так запутано, а потом… потом я рассказала Марку, и он сдал Андрея прессе и акционерам, вышвырнув и меня из своей жизни, как ненужную вещь. Я не думала, что так получится, — выкладываю я, голос дрожит от отчаяния и унижения.

Алина смотрит на меня, её лицо постепенно оттаивает, и холод в глазах сменяется смесью удивления, жалости и, кажется, даже сочувствия. Она молчит, переваривая услышанное, а затем подаётся вперёд.

— Чёрт, Лиза… Это жутко. Надо было тебе сразу нам всё рассказать. Мы бы помогли разобраться. А теперь… теперь нас уволили, а ты одна во всём этом дерьме.

— Я боялась, — шепчу я, чувствуя, как горло сжимается. — Боялась, что вы отвернётесь. Что я останусь совсем одна.

Девушка вздыхает, её тон смягчается окончательно. Она смотрит мне в глаза, и в её взгляде читается та старая, добрая Алина, которая всегда была готова помочь.

— И куда ты теперь?

— Не знаю, — признаюсь я, опустив взгляд. — Наверное… в родной город.

Алина качает головой, словно эта идея ей совершенно не по нраву.

— И чего ты там забыла? — говорит она раздражённо, её тон становится почти требовательным. — Здесь больше возможностей, Лиза. Больше перспектив. Здесь ты можешь начать заново.

Она тяжело вздыхает, отводя взгляд к окну, словно что-то решая, а после, резко повернувшись, предлагает с мягкой улыбкой:

— Ладно, не кисни. Я здесь неподалёку снимаю квартиру. Могу приютить тебя, пока ты не решишь, что делать дальше. В тесноте, да не в обиде, как говорится. Да и веселее будет. Только одно условие, Лиза: больше не врать. Никогда.

— Конечно! Боже, спасибо, Алин...

Слова застревают в горле.

Мои глаза наполняются новыми слезами, но на этот раз — слезами облегчения и бесконечной благодарности. Впервые за эти кошмарные сутки я чувствую себя не одна. Впервые вижу проблеск надежды в этом кромешном аду.

Я подрываюсь к