Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 23

Соня подумала, потом протянула ему яблоко.

— Хочешь?

У меня сердце раскололось уже, кажется, окончательно.

Дети удивительные. Взрослые ломают им мир, а они всё равно предлагают яблоко. Потому что папа. Потому что любит. Потому что нельзя в пять лет понять, как один человек может быть одновременно твоим любимым папой и тем, кто сделал маме больно.

Максим взял яблоко. Не съел. Просто держал в руке.

— Спасибо.

Десять минут прошли тяжело. Он поговорил с Соней о садике, о зайце, о том, что приедет еще. Она отвечала коротко. Потом устала и сама ушла в дом к бабушке. Не попрощалась нормально. Просто сказала: «Я хочу мультик» и скрылась за дверью. Максим остался стоять во дворе с недоеденным яблоком в руке.

Очень символично. Даже слишком. Если бы я писала книгу, меня бы за такое отругали: перебор с символами, автор, жизнь так не делает. А жизнь, как выяснилось, делает что хочет.

— Довольна? — спросил Максим тихо.

Я выключила запись.

— Чем именно?

— Ты видишь, что с ней происходит?

— Да. Вижу.

— И всё равно продолжаешь.

Я уставилась на него.

— Я продолжаю? Максим, ты хоть на секунду можешь поставить глагол рядом с собой? Ты изменил. Ты врал. Ты сказал, что это не имеет отношения к семье. Ты ночью вызвал мать. Ты сегодня приехал с юристом за ребенком. Но продолжаю почему-то я?

Он сжал яблоко так, что на кожуре выступил сок.

— Я пытаюсь сохранить семью.

— Нет. Ты пытаешься сохранить удобство.

— Ты очень быстро стала смелой.

— Не быстро. Поздно.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Это твоя мать тебя накрутила? Или юрист?

— Меня накрутили десять лет брака.

Он шагнул ближе.

Я не отступила. Хотя хотелось. Очень хотелось. Максим всегда умел занимать пространство так, что ты невольно сдаешь назад. Он был выше, сильнее, увереннее, богаче, громче, важнее. А я сегодня стояла в мамином дворе, у старой яблони, в свитере не первой свежести и пыталась вспомнить, что тоже занимаю место в этом мире. Не временно. Не пока разрешили. А просто потому что живу.

— Алина, — сказал он уже тише. — Последний раз предлагаю. Давай без войны. Ты возвращаешься домой. Мы спокойно решаем, как жить дальше. Я прекращаю отношения на стороне. Ты… приводишь себя в порядок. Мы, возможно, идем к семейному психологу. Детям не придется страдать.

Я несколько секунд смотрела на него.

Вот так. Вот весь его план. Он прекращает отношения на стороне — как героический подвиг. Я привожу себя в порядок — как обязательное условие ремонта брака. Мы идем к психологу — возможно. Дети не страдают — потому что мама проглотила и вернулась. Красиво. Удобно. Почти бизнес-план.

— Нет.

Его лицо стало жестким.

— Подумай.

— Я подумала.

— Не сегодня. Нормально подумай. Сколько у тебя денег, Алина?

Удар был точный.

Я молчала.

Он видел, что попал. И продолжил.

— На сколько ты протянешь? Неделю? Две? На мамины блины? Ты понимаешь, сколько стоит жизнь? Школа, одежда, лекарства, кружки. Тебя не возьмут на нормальную работу с двумя детьми и десятилетним перерывом. А если возьмут, ты будешь получать копейки. Я не пугаю, я говорю реальность.

— Как заботливо.

— Это забота. Просто ты сейчас не хочешь слышать.

— Нет, Максим. Забота — это когда ты десять лет не отрезаешь женщине возможность работать, а потом не тычешь ее этим в лицо.

Он открыл рот, но я подняла руку.

— Всё. Достаточно. Ты увидел Соню. Теперь уходи.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Тогда будем через юристов.

— Давай.

— И через суд.

— Давай.

— Не уверена, что ты выдержишь.

Я улыбнулась. Устало, плохо, но улыбнулась.

— Я вчера пережила семейный совет с твоей мамой. Суд меня уже почти не пугает.

Он отвернулся и пошел к калитке.

Я открыла. Выпустила его. Татьяна Борисовна тут же подошла ближе, пытаясь заглянуть во двор.

— Сонечка где?

— В доме, — сказала я.

— Я хочу ее увидеть.

— Сегодня нет.

— Да как ты смеешь?

— Учусь.

И закрыла калитку.

На этот раз всё-таки чуть громче, чем надо. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы не считалось хлопком, но душа получила маленький бонус.

Когда их машина уехала, я еще несколько секунд стояла возле калитки. Потом развернулась, дошла до крыльца и села прямо на ступеньку.

Ноги дрожали.

Руки дрожали.

Внутри тоже всё дрожало.

Мама вышла и молча села рядом.

— Молодец, — сказала она.

— Я чуть не умерла.

— Но не умерла. Важная разница.

Я закрыла лицо руками и вдруг начала смеяться. Тихо. Нервно. Потом громче. Мама тоже хмыкнула.

— Что смешного? — спросила она.

— Не знаю. Наверное, то, что я теперь официально женщина, которая ведет переговоры через калитку.

— Калитка хорошая. Я давно говорила, надо было покрасить.

— Мам.

— Что? Зеленая облезлая калитка — не солидно для будущей разведенной женщины.

Я снова засмеялась. Потом смех перешел во всхлип, и мама положила руку мне на спину.

Мы сидели так несколько минут.

А потом из дома вышла Соня.

— Мам, — сказала она. — Бабушка Лена говорит, что мы можем испечь пирог.

— Можем, — ответила я, вытирая глаза.

— А папа придет на пирог?

Я замерла.

Мама тоже.

— Не сегодня, зайка.

Соня кивнула и вернулась в дом.

Я посмотрела ей вслед и поняла: развод — это не один резкий разрез. Это много маленьких. Каждый день. Каждым детским вопросом. Каждым звонком. Каждым «папа придет?».