Грязный Цербер - Виктория Сталь Страница 23

— Дай руку, — приказала она.

Он протянул ей правую руку в перчатке. Эля взяла её, повернула ладонью вверх и положила сверху свою, разбитую, с запёкшейся кровью на костяшках.

— Ты сказал, что звери не бьют своих. Это правда. Но ты так и не ответил: я тебе кто?

Он молчал. Она видела, как напряглись его челюсти под ремнями намордника. Как кадык дёрнулся, он сглотнул.

— Ты та, кого я не могу защитить, — сказал он наконец. — Та, с кем я заперт. Та, кто снится мне по ночам и не даёт покоя днём. Та, кто бьёт меня, а потом плачет. Та, кто называет псом, но при этом говорит «мы».

Эля смотрела на их руки, её, маленькую и разбитую, и его, огромную в чёрной перчатке. И думала: он сказал больше, чем за весь месяц. Он сказал всё.

— Этого недостаточно, — произнесла она тихо.

— Знаю.

— Ты всё ещё никто. Я всё ещё никто. Между нами контракт, намордник и моя ненависть.

— Знаю.

— Но ты сказал «своих». Ты не должен был этого говорить.

— Знаю.

Она отпустила его руку. Он убрал её и стоял, глядя на неё сверху вниз. Между ними было всего три шага, но всё расстояние мира.

— Иди за ширму, — сказала Эля. — Я устала.

Он ушёл. Его силуэт скрылся за шёлком. Тишина вернулась.

За окном вороны проснулись и начали свою обычную перебранку. Дождь кончился. Небо светлело. Новый день, такой же, как вчера. Почти такой же.

Только теперь между ними было произнесённое вслух слово. «Своих». И они оба знали, назад дороги нет.

_____

Утром следующего дня Эля проснулась с твёрдым намерением: стереть вчерашнее. Истерика была слабостью. Слабость ошибкой. Ошибку нужно было забыть и никогда не повторять.

Она умылась холодной водой из кувшина, переоделась в свежее платье, серое, шерстяное, которое Марта принесла на прошлой неделе. Платье было чужим, с чужого плеча, как и всё в этой комнате. Но оно хотя бы было чистым. Она расчесала волосы, заплела косу, туго, до боли, как любил отец. Посмотрела в треснувшее зеркало. Из осколков на неё смотрела чужая девушка с тёмными кругами под глазами и застывшим лицом. Она не улыбалась. Она вообще разучилась улыбаться.

В семь утра он ушёл на свои пятнадцать минут. Эля проводила его взглядом, она слышала, как хлопнула дверь, как затихли шаги в коридоре. Затем встала, подошла к ширме и заглянула за неё.

На стене, там, где он обычно стоял, появилось что-то новое. Она не заметила этого вчера, было темно, и она была не в себе. Но сейчас, в утреннем свете, она увидела: на краске, чуть выше уровня его плеча, были выцарапаны буквы. Неровные, глубокие, будто он водил по стене ногтем.

«Я ЗНАЮ».

Два слова. И всё. Ни обращения. Ни пояснения.

Я знаю что? Что она ненавидит его? Что она плакала? Что она считает его никем? Или что она врёт себе, когда говорит, что они чужие?

Эля протянула руку и провела пальцами по царапинам. Краска была шершавой, крошилась под подушечками. Она отдёрнула руку и вернулась на свою половину.

В семь пятнадцать он вернулся. Встал за ширмой. Ни слова.

— Я видела, — сказала Эля, глядя в окно.

Пауза.

— Что?

— Твою надпись. На стене. «Я знаю».

Молчание.

— Это не тебе. Это мне. Чтобы не забывать.

— Не забывать что?

— Что я не просто функция. Что я живой. Что мне есть ради чего терпеть.

Эля повернулась к ширме.

— И ради чего ты терпишь?

— Ради имени. Ради мести. Ради того дня, когда я найду человека, который сделал это со мной, и убью его. И ради тебя.

Последние слова упали в тишину, как камень в воду. Эля замерла.

— Я думал, ты знаешь, — сказал он глухо. — Я думал, это очевидно.

— Ничего не очевидно, — ответила она. — Особенно с тобой.

— Тогда слушай. Я терплю намордник. Терплю унижения. Терплю твои приказы. Терплю этот чёртов особняк. Не только ради мести. Ради тебя тоже. Потому что если я уйду, если меня заменят, ты останешься одна. С Виктором. С Борисом. С Романовым. С людьми, которые не будут стоять за ширмой. Которые не наденут намордник. Которые сломают тебя до того, как ты успеешь взлететь.

Эля молчала. Она смотрела на ширму, на шёлк, на павлиньи перья, на свои собственные надписи, и понимала: он только что сказал правду. Не всю. Но достаточно.

— Ты не мой защитник, — произнесла она медленно. — Ты мой тюремщик.

— Я и то, и другое. Так вышло.

— И ты думаешь, это что-то меняет?

— Ничего. Просто теперь ты знаешь.

Эля отвернулась к окну. Вороны дрались за ветку. Ворона с белым пятном так и не вернулась. Вместо неё на верхушке дуба сидела новая птица, поменьше, моложе. Жизнь продолжалась. Даже здесь. Даже в клетке.

— Ладно, — сказала она. — Я услышала. А теперь забудь этот разговор. Ты всё ещё пёс. Я всё ещё твоя хозяйка. Ничего не изменилось.

— Да, — ответил он. — Ничего.

Но оба знали, что это неправда.

_____

Вечером Марта принесла ужин и, оглядев комнату, заметила перемену. Разгром был убран. Треснувшее зеркало висело на месте, Эля не позволила его снять. Кровь с пола отмыта. На подоконнике лежал блокнот с новыми записями. И за ширмой, на его половине, теперь стоял стул, старый, деревянный, с потёртой обивкой. Он попросил. Она приказала. Марта принесла.

— Госпожа, — сказала Марта, ставя поднос, — вы в порядке?

— В порядке.

— А он? — она кивнула на ширму.

— А он пёс. Псы всегда в порядке, пока выполняют команды.

Марта покачала головой, но ничего не сказала. Она уже поняла: эти двое странная пара. Они ненавидели друг друга. Они использовали друг друга. Но они были нужны друг другу. И это было опаснее любой ненависти.

Когда Марта ушла, Эля взяла чашку с чаем, подошла к ширме и остановилась.

— Ты попросил стул, — сказала она.

— Ты приказала.

— Я приказала. Но ты попросил. Это прогресс.

— Прогресс в чём?

— В том, чтобы быть чуть менее псом и чуть более человеком.

Пауза. Затем:

— Я не хочу быть человеком.

— Почему?

— Потому что человеку больно. А зверю нет.

Эля прижалась лбом к шёлку. Закрыла глаза.

— Зверю тоже больно. Просто он этого не показывает.

За ширмой было тихо. Она знала: он слышит. Он понимает. Но он ничего не скажет. Потому что сказать значит признать. А признать значит стать ещё на шаг ближе. А этого они оба не хотели.

Или хотели, но не могли себе позволить.